– Да, - коротко отозвалась Лиз.

Говорить на этом языке было боязно. До сих пор она на этом языке в основном писала. Да и вообще, слышать голоса на нем – галлюцинация. А вот отвечать этим галлюцинациям…

Сюрреализм какой-то. Потому что она на это поддалась.

– Прекрасно! – восхитился юноша. – Куда вас проводить? Вы простите меня, сударыня, но я не могу уделить вам много времени. Видите ли, у меня назначена… очень важная встреча. И опоздать на нее – позор для моей чести…

– Сама дойду, - пробормотала Лиз.

Она огляделась, в поисках своих вещей. Клатч, к счастью, оказался рядом. И юноша, уловив ее взгляд, спешно подал предмет. А следом и диплом, обнаруженный на том месте, где упала она, кажется, девушка придавила его собой.

– Благодарю, - коротко бросила Лиза.

Так, пора идти отсюда. Уж точно пора завершить разговор с галлюцинацией. Ощутимой, правда, галлюцинацией, но все же…

Девушка освободила руку и сделала было пару шагов.

Перед глазами немедленно все закружилось. И если бы не галантность все того же юноши-галлюцинации, подхватившего ее вовремя под руку, Лиз уже вновь валялась бы на мостовой.

– Рискую вызвать ваш гнев, мадмуазель, однако должен заметить, что сами вы сейчас никуда не в силах дойти. Этот хам-возница вас серьезно задел.

– Ага, возница телеги, - нервно хихикнула Лиза. – На аллее города. Говорящий на французском…

– Именно так, - подтвердил юноша. – Однако, я опаздываю. Мадмуазель, не согласитесь ли вы отправиться со мной? Я только вынужден настаивать на том, чтобы вы дали слово, что никому не расскажете о том, что увидите.

– О, вы можете на меня положиться, - вновь нервно хихикнула девушка.

Она уже представила, как рассказывает одной из мамаш с коляской, гулявших по аллее, о том, как она отправилась куда-то с осязаемой и говорящей на французском галлюцинации в старинном костюме. Прямая дорога в психбольницу. Так что обещание молчать Лиз дала от всего сердца. Не столько неизвестному юноше, сколько самой себе.

***

По зрелому размышлению версию о галлюцинациях пришлось отбросить. Как и версию, что ей все это чудится.

Колени и ладони болели нещадно – и это было лучшим доказательством того, что все вокруг – реально.

Допустим, думала Лиз, идя под руку с неизвестным, что все ей кажется лишь частично. Ну, например, есть и этот молодой человек, и его помощь ей. Но говорит он на самом деле на ее родном русском. А ей, ударенной головой, кажется, что это французский. Времен… времен… Ну, ладно, старый. Вот, кстати, еще доказательство того, что все это ей чудится – она не может определить эпоху.

Да, и она отвечает ему на русском, но думает, что говорит на том же самом французском. Кстати, говорит коряво, мешая слова разных эпох. Ну и ладно, какая разница, как говорить с глюком? Или полу-глюком…

Лиза осторожно потрогала пальцами материю костюма юноши. Ну, этого пиджачка древности, который ей чудится. Ну, материя и материя. Натуральная, кажется. А больше она определить не в силах.

– Да, совсем не такая, как у вас, - вдруг произнес юноша. – У вас такая необычная ткань. И фасон платья…

– Обычное, выпускное, - отозвалась Лиз.

– Да? – растерянно протянул парень. – А я таких не видел.

– Вы что, впервые в городе? – буркнула девушка.

– Я… недавно прибыл, - скомкано отозвался он. – А, простите, я не представился. Меня зовут д’Артаньян.

– А! – протянула Лиза.

Ну точно! Теперь она сообразила, какой эпохе соответствует и его французский, и его костюм.

– А вы? – осторожно напомнил молодой человек.

– Луиза, - представилась она.

Юноша определенно ждал продолжения.

– Просто Луиза, - с нажимом произнесла Лиз.

– Простите, сударыня, - смутился он.

А девушка подумала, что он чувствует себя неловко, потому что вроде бы как пытался раскрыть инкогнито дамы.

Ну и ладно, пусть думает, равнодушно размышляла она. Вот только странно, почему она это все поняла? И вообще, почему вообразила именно д’Артаньяна? Аристарх Александрович, преподаватель истории французской литературы, всегда считал Дюма халтурщиком и «писакой». Это было определение, когда Аристарх Саныч был в хорошем настроении. В плохом же он вовсе о Дюма мог говорить исключительно французским матом.

Лиза читала мушкетеров в двенадцать лет. И безумно их тогда полюбила. Но после поступления в институт говорить о своем отношении к этому автору ей было совестно. Поэтому Лиз, считая себя уже взрослой девочкой, запретила себе перечитывать некогда любимую книгу.

Вот и вылезли мои любимые глюки, думала девушка. Так взяли – и неожиданно напомнили о себе, не спрашивая моего на то мнения.

Хуже всего, конечно, что ее подсознание вытащило наружу не только героя романа Александра Дюма-старшего. Вместе с ним оно окружило девушку непривычными ароматами и звуками. Лиз, уже велев себе не обращать внимание на то, что видят ее глаза, никак не могла понять, откуда в ее голове и все остальное?