Ну, к примеру, древнерусские или старославянские летописи.

Хотя, гладкость листьев в книги, их лощенность, белый цвет несколько опровергали мое предположение.

А может, я говорю на другом языке. Попал в голову человека иного народа и бах! заговорил на их языке.

– Да, ну, дурь какая-то! – сказал я вслух и дернул вверх плечами, понимая безумность такой теории.

– Доброго дня, Лина, – внезапно раздался позади меня мужской голос, прерывая мои телодвижения и рассуждения.

Этот враз возникший в тиши комнаты голос оказался столь неожиданным, что я прямо-таки подпрыгнул на месте, а из моих, от волнения ослабевших, рук на пол свалилась книга. Вместе с тем я резко развернулся и увидел стоящего в центре гостиной, возле столика молодого мужчину, да радостно его обнюхивающего пса. Видно, последний встретил мужчину, когда тот вошел в дом, а я того даже и не приметил.

Вошедший мужчина был молод и красив, хотя (как мне подумалось) значительно старше Виклины, возможно на семь-восемь лет. Мне понадобилось не больше минуты, чтобы вспомнить (уж, и не знаю, как это по-другому назвать) его и соотнести к имени Беловук, столь часто слышанному ранее в других мною виденных снах, связанных с Виклиной. Он смотрелся головы на две выше девушки, в теле которой я находился, обладая атлетическим телосложением. В частности широким плечевым поясом, округлой грудной клеткой, короткой шеей, и хорошо развитой мышечной массой на руках и ногах, что наблюдалось даже через ткань белой тонкой с коротким рукавом, приталенной рубашки (достигающей середины бедер с узким в виде планки воротником) и узких (того же цвета) штанов, на голени образующих многочисленные складки.

У Беловука и черты лица выглядели крупными, а сама его длина лишь на чуть-чуть превышала ширину. Развитым, широким смотрелся раздвоенный надвое подбородок, и такими же мощными, выступающими были скулы. Хотя выраженной частью лица оставалась нижняя челюсть, делающая своего обладателя личностью достаточно жесткой, педантичной, сильной. Длинные, тонкие брови с ярко выраженной родинкой внутри правой, узкий нос с плоской спинкой, большой рот с блестящими красными губами и удлиненной формы глаза, с зеленой радужной оболочкой, смотрящие точно в мой лоб, еще больше придавали Беловуку привлекательности, одновременно, указывая на него, как на человека ответственного и властного. Однако густые, кудрявые, короткие волосы, смугло-белая кожа с каким-то персиковым оттенком, и опять же отдающая розовым цветом склера глаз несли в себе непонятную нежность, мягкость, возможно, всего-навсего испытываемого к Виклине.

Похоже, я оказался прав насчет цвета радужки. И то была не болезнь, а какая-то местная аномалия. А может мне это просто казалось, ведь все-таки я спал. А во сне, как известно мало ли, что не привидится.

– Лина, дорогая, тебе не хорошо? – довольно нежно обратился Беловук к Виклине и торопливо сошел с места, направившись в мою сторону.

В его движениях плыло столько беспокойства, заботы, что я моментально понял между этими двумя все слишком серьезно или только сложно. Расстояние между нами стремительно сокращалось, отчего я поспешно ступил назад, так сказать, ретируясь, но все ситуацию спас пес. Он внезапно сделал широкий прыжок вперед и вбок, и прямо-таки врезался головой, а после и всем телом в ноги мужчины. Не то, чтобы сбивая его, но, однозначно, останавливая. Беловук враз замер, качнувшись взад-вперед и явив на лице негодование, басисто, однако с бархатным, раскатистым тембром сказал:

– Сорочай, прекрати! – обращаясь лишь к собаке, слегка оттолкнув его левой рукой от себя. – И когда же Лина, ты отучишь Сорочая, от сей дурной привычки, наскакивать на людей, – теперь, определенно, обращаясь ко мне.

Тем самым не только сообщая мне имя собаки, но и уточняя свое место в этом доме, на правах мужчины, возможно мужа, жениха.

– Сорочай, ко мне, – не скрывая радости в голосе, позвал я собаку, в той порывистости стараясь не забыть говорить от женского лица. Голос Виклины разлетевшись по комнате, кажется, отразился от каменных стен и послышался мне таким высоким, красивым, точно его звуку подыграли скрипка и флейта, одновременно, со всех сторон. И я, так-таки, выдохнул, вроде мгновенно и враз влюбившись в этот певучий, музыкальный голос, наполняющий меня изнутри теплом и чистотой звучания.

Видимо, потому как я заслушался или залюбовался услышанным, не приметил как Сорочай добежав до меня, вновь боднулся головой в ноги. Таким своим поведением больше напоминая кошку, чем собаку. Вызвав ощутимое мое покачивание.

– Вот, опять он, – сердито проронил Беловук и качнул негодующе головой. – Опять, Лина, толкается. И почему, ты, не хочешь меня послушать и обратиться за помощью к инструктору-кинологу. Я уже уточнял в Кинологическом клубе, будет индивидуальный подход. И твой Сорочай в короткий срок научиться правильно себя вести, – тем же назидательно-настойчивым тоном продолжил он, так точно имел на то право, и, по-видимому, собирался углубиться в прочтение проповеди.

Моя бабушка, Светлана Павловна, была, да и есть очень набожная. И когда я находился в поре детства и юности, частенько таскала меня на воскресные службы в христианский храм. В котором, вот также нудно вычитывал, после службы, проповедь один и тот же оплывший от жира священник так, что меня всегда разбирала страшная зевота. Она выворачивала мою нижнюю челюсть в бок, вызывая тугие стоны и хрипы. В каковых (как, впрочем, и в самой зевоте) бабуля подозревала выход нечистой силы.

Вероятно, и в этот раз сработал накопленный, в процессе бессмысленно потерянного времени в храме, рефлекс. И когда Беловук принялся нудно поучать Виклину, я неожиданно громко и раскатисто зевнув, также слышимо простонал. Странно, но я зевнул так, как делал это в своем теле, широко раззявив рот и воспроизведя при его закрытие слышимое ф-р… Как говорила, моя мать в детстве: «Точно тигренок фыркнул». Моя зевота, поведение не соответствовали Виклине, это я сообразил мгновение погодя, когда мужчина, оборвав свою речь на полуслове, резко смолк, и с беспокойством оглядев меня, спросил, не убрав нотки властности и тревоги из собственного бархатистого баса:

– Лина, тебе дурно? Голова болит, кружится. Я пришел тебя проведать, потому как Синя мне позвонила. И не хотел тебя расстроить, прости меня, дорогая.

«О! Выходит я прав, – и вовсе как-то обидчиво, словно имел на то право, подумал я, – они очень близки. Наверно, – стараясь себя поддержать, протянул я, – они пара. Походу, встречаются».

Впрочем, не скрою, последняя фраза как-то болезненно меня резанула. Вроде как ревностью. На которую я, по сути, не имел права. И вообще не имел ничего.