— Мой сын — в больнице. Вчера сразу от вас я пошла навестить его. Понесла ему клубнички. Больше всех ягод он любит клубничку. Я её и помыла, и присыпала сахаром, взяла его любимую ложку. — Старушка помолчала, сильнее, чем обычно, тряслась у неё голова. — А меня внизу встречает медсестра, говорит: «Совсем плох!» Я еле взобралась на третий этаж. Он даже не побрился. А всегда такой аккуратный. С детства аккуратный. Мы жили трудно: война, голод, нет самого необходимого. Сенечка ни за что не наденет грязную рубашку. Кроватку как аккуратно убирал! — Старушка заплакала. — Совсем погибает мой Сенечка, не ест, не пьёт. Он с детства очень боялся слова. Помню, в войну кто-то сказал ему от зависти, что не вермишель в нашей кастрюле, а черви, так Сенечка и в самом деле увидел червей и есть не стал.

Нина давно уже не могла ничего делать. Всыпала в растопленное масло муку, вылила яйца. Нужно было всё это сбить, а она забыла — так и смотрели на неё жёлтые, круглые глаза яиц.

— За что, скажите? Что ему Сенечка сделал? Сенечка работает на одном месте двадцать лет, и все им довольны. Сенечка — добрый, друзьям раздаёт пайки, заказы к празднику: сервелат там, языки. Он любит, чтобы помочь всем, скольких устроил на работу! — Старушка всхлипнула жалко, как ребёнок.

Нине хотелось подойти к ней, погладить по пепельным волосам, как свою мать она гладила, когда та тяжело заболела. Без сомнения, без всяких размышлений она приняла сторону старушки. Врач не смеет карать, врач призван лечить!

— Помогите! — плакала старушка. — Мы не пожалеем ничего. У меня один сын, никого больше в целом свете!

Александра Филипповна не глядела на старушку, сидела по-прежнему — неестественно прямо, словно закостенев, и было непонятно, почему вдруг она, готовая жалеть каждого, помочь каждому, так резко переменилась к этой старушке.

— Он умирает. Они даже не знакомы. За что, скажите?

Потуже затянула Александра Филипповна платок, спросила сухо:

— Вы сказали, он — Воробьёв?

Старушка часто закивала.

— Воробьёв. Он никогда не обидит никого, уж поверьте мне. — Её перманент сотрясался, казалось, лёгкие, пепельные кольца сейчас слетят с головы.

— Мой Кеша когда-то был добрый. Сильно добрый. Услышит, где кто заболел, бежит туда! — сухо заговорила Александра Филипповна. — Крепко он принял от моего отца, своего деда, заповедь: «Врач живёт не для себя — для людей, врач должен лечить, спасать, любить». Только люди здорово повыбили из моего Кеши ту доброту. Так тряханули в первый раз, что еле оправился, совсем помирал. Сейчас речь не о том. Сейчас речь о вашем Воробьёве. Вот так. Чего скривились? Вы слушайте, раз любите вести разговоры. Разговоры подробности любят. Случай вышел тут у нас с ним. — Александра Филипповна говорила холодно, отрешённо, глазами смотрела тусклыми, мимо старушки. — Привели к Кеше девочку, шестнадцати лет. Красивая, беленькая. Только очень больная девочка. Кеша занимался с ней по два-три часа каждый день, все силы клал на неё. После сеанса еле доплетался до ванной. Бледный, глаза ввалившиеся, лоб потный. Я уж знаю, что ему нужно, я уж ему приготовила настой. Он должен сбросить с себя чужую болезнь: смоет водой, травкой изнутри себя прополощет — очищается. — Александра Филипповна тянула, вдавалась в подробности, прятала от всех глаза. — Девочка раз от разу оживала. Прямо на глазах уходила желтизна, щёки розовели. Если бы вы видели ту девочку… волосы беленькие…

— Зачем вы мне рассказываете про неё? — прервала старушка.

— Добрая очень. Каждый день приносила Кеше цветы. Где только брала такие? Приехала она из Омска. Одна у родителей. Родители ждали девочку вот тут, у меня. Сядут рядом, смотрят в коридор, когда она появится вслед за Кешей. Даже чайку не попьют, ждут. Сильно верили: Кеша спасёт её. Кеша говорил им, что ещё две недели — и опасность исчезнет. Знаете, болезнь уже поддалась: боли в голове прошли, рвоты прошли, кровь у неё очистилась. Уже девочка могла понемногу ходить. Даже улыбаться стала. Стала спать. Тут он и пришёл.

— Кто? Сеня?

— Не Сеня. Милиционер, — жёстко сказала Александра Филипповна, поджала губы.

— Какой милиционер?

— Настоящий. В фуражке, в форме. — Александра Филипповна говорила незнакомым Нине, равнодушным голосом и вдруг закричала: — «Аккуратный»! — Равнодушие рассыпалось. — Так вот, он пришёл, аккуратный такой, вежливый. Показал удостоверение и бумагу. И стал переписывать всех, кто в тот день ждал Кешу. Аккуратно переписывал. Проставил год рождения каждого, адрес, профессию, даже зарплату записал. Потом попросил, культурненько так, всех разойтись по домам. А потом прямо пошёл в комнату, где Кеша занимался с девочкой. Девочка очень испугалась, закричала. Ну а моего Кешу увели. Держали его месяц с лишним.

— Зачем вы рассказываете всё это мне? При чём тут мой Сеня? — кивала часто старушка.

— Кеше что… — неторопливо продолжала Александра Филипповна. — Кеша там читал книжки. У него много книжек, а времени не хватает. Кеша совсем не пострадал. За него тут… один у нас есть… хлопотал… полковник. Кеше что, Кешу выпустили. — Александра Филипповна замолчала. Она молчала долго, и стучали настенные часы. — Девочка померла. Ей было шестнадцать лет.

Старушка не спросила ещё раз, при чём тут Сеня. Она встала, шагнула было к двери, видно, не смогла уйти, снова села.

— Приказ об аресте Кеши подписал Воробьёв. Милиционер-то показал нам ордерок. «Сам Воробьёв. Никак нельзя ослушаться, извините, — всё повторял. — Моя смена…» Скромный такой милиционер, вежливый, не спешил, аккуратно так всё делал. «Я, — говорит, — при исполнении».

Старушка хотела что-то сказать, но Александра Филипповна не дала.

— Вышел Кеша, перво-наперво отправился к той девочке в гостиницу, а она как раз накануне и померла. Пробыл там недолго, вернулся. Надел белую рубашку, чёрный костюм и пошёл на приём к Воробьёву. — Александра Филипповна смотрела в окно сухими глазами. — Воробьёв не принял его, не захотел. Вернулся Кеша. Чего не знаю — не знаю, не при мне дело было, дочка слышала: он позвонил Воробьёву. Что наговорил, не знаю, врать не буду. И дочка не поняла. Только слышала, кричал он сильно. Потом стал бить стёкла в шкафах, посуду, совсем потерял голову.