Одержимый, фанатичный, Илья не мигает, ее, Нину, он сейчас не видит. Мелкие чёрные точки зрачков окружены серой непроницаемой водой.

— Слушай себя, обязательно слушай себя!

Останется Нина одна, закроет ладонями уши, слушает себя: как в ней гудит прошлое, звенит антенной настоящее.

Неловкая, непонятная, незнакомая мелодия… песня не песня, речитатив…

Слова соединились с мелодией не сразу. Не сразу на суд близких отдала свои странные «опыты». Ей больше нравилось играть им чужое, проверенное, всегда одинаково тревожное и любимое: «Тёмную ночь», «Бьётся в тесной печурке огонь», «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат», «Ваше величество женщина…», «Атланты»… Но отец и Олег просили её песен. Иногда целый вечер под дрожание свечей, под стук Олиных ложек по столу, под свист Ильи без счёту и времени пела.

— Мама! Я прошу, у дяди Кеши есть пианино, — нетерпеливо повторила Оля.

Сорвав с волос ленту, Нина взмахнула головой — лёгкие, богатые волосы упали свободно на спину и плечи.

— Мама, какая ты у меня красивая! — Восторженный голос Оли зазвенел на всю улицу.

Так говорил и Олег: «Какая ты у меня красивая!» «Я — курносая, — отвечала Нина. — Разве курносые бывают красивыми?» Олег смеялся.

Солнце розовым вечерним светом плавило Улан-Удэ, запылившаяся зелень деревьев устала за длинный жаркий день и поникла, асфальт жёг ступни сквозь подошвы босоножек.

Оля хочет, и пусть сегодня она, Нина, будет красивой! Ей снова двадцать!

Нина подхватила худенькую девчонку, закружила — прямо посреди улицы, не замечая прохожих. Да, она будет сегодня петь. Как давно она не пела! Полтора года. Отпустила Олю. И неожиданно, как бывало раньше, давным-давно, в ней вспыхнула строфа: «По раскалённым углям босиком — в великой боли и в великом трепете…» — зазвучала мелодия, и Нина забыла обо всём на свете. Она ворвалась в дом — лёгкая, всесильная, свободная от Кеши — сама по себе, человек.

Из кухни доносились мужские голоса. Прекрасно, у Кеши гости. Это кстати.

Стремительно подошла к инструменту, подняла крышку, и уже без её ведома пальцы припали к клавишам, нога — к жёсткому языку педали и на волю вырвались слова.

— По раскалённым углям босиком! — Голос связывался со звуками инструмента. Рассыпавшиеся по лицу и плечам волосы летели к клавишам, горели. Жала на педаль нога, бежали пальцы: «Тебе, Олег, тебе!» — В великой боли и в великом трепете!

Не опустошение, не горечь — жизнь! Волосы обжигают лицо. На мгновение она оборвала песню — поправить их, вздохнуть — глотнуть свежего воздуха. Увидела Кешу, ещё двух мужчин, скользнула взглядом по каждому и рассмеялась — чужое, случайное, не её!

Сама по себе началась песня — любимая Олегом:

Мне нравится, что вы больны не мною…

И следом ещё одна:

А я иду по деревянным городам,

Где мостовые скрипят, как половицы… —

реквием по Олегу.

— Нинка?! — удивлённо-восторженный возглас.

Откинув с лица волосы, Нина открыто разглядывает мужчин. Один, чёрный, заросший, полный, — громаден и добродушен. Наверное, это и есть Жорка. Он уставился на неё изумлёнными круглыми глазами. А у второго, длинного, худого, — прозрачные лезвия глаз. На Кешу Нина не смотрит. Кеша ей не нужен. Кешу она больше не увидит.

— Концерт по заявкам окончен, — говорит насмешливо.

— Оказывается, ты — ведьма. У тебя горят глаза.

Она снова сдержалась, не посмотрела на Кешу. Она сама по себе, она останется человеком.

— Горят! — откликнулась эхом, встала, чтобы пойти на кухню: она очень хочет пить!

— Не пущу, Нинка! — Кеша встал на пути.

Она смеётся, отворачивается от него.

— Мама, ты сейчас очень красивая! — Олин голосок приходит на помощь. Олина прохладная рука трогает её щёку. Кеша отступает.

Гудят возвращающиеся по домам машины, плавает по квартире пыль, взбаламученная длинным днём. Нехороший смешок застыл в Кешиных глазах.

Нина идёт на кухню, а Кеша уже ждет её у дверей.

— Пусти, Кеша.

Двумя руками поворачивает он к себе её лицо.

— Ты и впрямь ведьма, Нинка! У тебя косят глаза. У тебя горят волосы. Отвернись, Нинка. — А сам крепко держит её лицо обеими руками.

И она смотрит на него.

— Нет, не хочу! — говорит она пересохшим, снова воспалённым ртом. Закрывает глаза, освобождается от его рук, пятится от него по узкому коридору, так и не выпив воды.

— Испугалась?! — грохочет Кеша. — А ну, кто кого?

Она ещё движется от него, но в ней уже нет своих слов и своих мыслей, снова только его голос, его чёрный омут.

Последним усилием отстоять себя, снова не стать жалкой она делает движение к двери: вырваться на улицу, прочь от него, бежать, но оказывается у него на руках.

— Люблю ведьм. — Голос его хрипл, незнаком, груб. — Люблю выкручивать руки. — Он сжимает её так, что от боли тает сознание. Он несёт её на зелёную тахту. — Весь мир мой!