«Почему бы нет? — подумал Штольц. — Все равно ведь бездельничаю». И дал согласие.

Вечером Штольц опять пошел с майором в «Безотрадный источник». Как ни странно, Генрих на сей раз не появился. Посетителей обслуживала его жена, и Штольцу казалось, что она смотрит на него и на старика не просто угрюмо, но с ненавистью.

— Нету Генриха, уже третий день. Пропал, — заметил майор.

На другой день после обеда, хотя было очень холодно, Иван Штольц отправился с лесничим в лес.

Свинцово-серый день на исходе февраля, ни снегопада, ни ветра. Они шагали через белые поля, отлого поднимавшиеся к лесу. Сиротливым одиночеством веяло от этих зимних полей, оцепенелых, однообразных, пустынных — ни деревца окрест, ни дома. Они шагали по скрипучему снегу, лесничий впереди, Штольц в двух шагах позади него. На плече у каждого висело ружье. Когда лесничий протянул ему ружье, Штольц сперва хотел было отказаться, но сообразил, что выставит себя на посмешище, и молча взял оружие.

«А ведь я ни разу не бывал в этом лесу, только до опушки доходил», — подумал Штольц.

И вот они в лесу. Тишина здесь была не такая, как в чистом поле. Здешняя тишина навевала мысль о соборе, и эта сосредоточенная, торжественная тишина тотчас завладела Штольцем. Они оба — незваные гости средь множества стволов, которые были тут хозяевами — огромными великанами. Стволы теснились со всех сторон, обступали тебя, готовые пуститься в пляс, если ты не прочь поддаться этакой иллюзии.

Темные деревья казались угрюмыми на фоне белизны лесной почвы, местами податливой и зыбкой, как студень, оттого что под снегом лежал ковер опавшей листвы, в которой ноги скользили и подворачивались, а местами твердой и голой. Чередование света и тени в зимнем лесу действовало на Штольца как резкие перепады жары и холода, глаза вскоре заболели, потом начали слезиться. На ходу он быстро согрелся и от холода, ударявшего в лицо, с удвоенной силой ощущал этот внутренний жар.

Шагая за лесничим, Штольц старался ступать по его следам. Порой по верхушкам деревьев пробегал стон, ветви там наверху качались, метались на ветру, которого они внизу совершенно не чувствовали, а от этих раскачиваний снег осыпался, хлопьями падал наземь.

Они забирались все дальше в глубь леса. Штольц потерял ориентацию и удивлялся, глядя на лесничего, который, руководствуясь какими-то неведомыми приметами, уверенно шагал вперед. Вокруг царила такая тишь, что случайный треск сучьев звучал оглушительно. Штольц слышал шаги, свои и лесничего, порой шорох снега, когда задетая ветка сбрасывала снежный груз, а еще дыхание, свое и лесничего.

После долгого странствия они вышли на просеку. Вот звериная тропа, а вот вышка — лесничий показал на дерево с помостом из ошкуренных жердей, на котором была скамейка, обнесенная простенькими перилами. Наверх вела хлипкая приставная лестница.

— Позже я приду за вами, — сказал лесничий, — а теперь главное — сидеть тихо-тихо, как мышь. — И он зашагал прочь, к своей собственной вышке.

Штольц вскарабкался на помост. Смахнул снег с лавочки, сел. Слышал, как удаляется лесничий, слышал треск в чаще и тяжелые шаги, поначалу звучавшие громко, потом все тише и тише.

Сперва он сидел неподвижно, оцепенелый от ожидания и до предела напряженный, так как рассчитывал, что с минуты на минуту на тропу выбегут кабаны, и не знал, сумеет ли справиться с ружьем, которое крепко держал обеими руками. Надежда, что вот сейчас на просеку выскочит зверь, наполняла его испуганным возбуждением. Он боялся не столько опасности, сколько вторжения чужака, той жуткой секунды, когда они заметят друг друга — во мраке.

Чувства Штольца обострились до предела, он сидел на вышке и прислушивался к лесу, от каждого легкого треска его бросало в дрожь. Слух улавливал великое множество шорохов, причем совершенно загадочных, лес был полон звуков. Штольц вздрагивал, даже когда с дерева падал одинокий листок, широкими кругами спускаясь к земле, или когда с веток сыпался снег.

Но мало-помалу напряжение отступило, и со своего неуклюжего балкона Штольц окинул взглядом соседние деревья, густое сплетенье хвойных лап и сухой, пергаментной буковой листвы, кое-где забеленное снегом; посмотрел вниз на подлесок и заснеженную лесную почву, где виднелись следы — его и лесничего. Это зрелище мало-помалу наводило скуку, зимний лес дышал на него безмолвием. Он заметил, что перестает воспринимать белую, сверкающую, чистую красоту, начинает проклинать ее. Ружье он положил теперь рядом на лавочку.

Интересно, сколько времени? Кажется, он просидел на верхотуре уже много часов, скоро, наверное, придет лесничий и вызволит его. Холод полз вверх по ногам, подбирался к коленям. Хорошо бы слезть наземь, размяться, но не хватало храбрости. Он не знал, далеко ли вышка лесничего, и не хотел, чтобы тот застукал его на поступках, не подобающих охотнику. А поэтому съежился, локти поставил на колени, подпер ладонями голову и попробовал задремать. Иногда перед полузакрытыми глазами тонкой вуалью сплывал вниз осыпающийся снег, и внезапно он сообразил, что начинает темнеть. Сумрак как бы просачивался сквозь кроны деревьев нежной симфонией гаснущих красок. И по мере того как густела тьма, крепчал мороз.

«Посижу еще немножко, он наверняка вот-вот придет, — думал Штольц. — Непременно придет, до наступления ночи. Ждать дольше, по-моему, смысла не имеет».

Он заставил себя думать о другом. О молодом солдате, про которого рассказывал Генрих в «Безотрадном источнике». О том, как вместе с многими другими он до последнего стоял на посту, в куда худших условиях, а главное — с совсем иными опасностями и страхами. Эта мысль успокаивала, и Штольц представил себе, как после, уже на кухне у Видмайеров, расписывая это лесное приключение, будет преувеличивать свои страхи. Видмайер будет подыгрывать ему, пока хозяйка якобы в сердцах не обзовет их трусливыми зайцами и не урезонит.