Она называла его «мое солнышко», сюсюкала с ним, он был ее херувимчиком. Сандро был рослым, крепким парнем и неплохо смотрелся, особенно когда надевал на широкие плечи куртку; высокий, тощий, высоколобый — чтобы польстить ему, подруга Сандро называла его голову головой египтянина. У Сандро был высокий, мощный, почти плоский лоб с глубоко запавшими глазами в обрамлении; длинных ресниц. Его, взгляд из-под лобного свода был неприветливым, почти злым, жестким и злым, как у немого, чем-то расстроенного человека, но лицо его могло отогреться, все начиналось с глаз, смягчались щеки и складки у рта, потом раздавался робкий смех, который он как бы втягивал прямиком в лобную пазуху, казалось, он смеется лбом. Кивками головы Сандро, как марабу, загонял смех в область лба, там он и затихал. Его возлюбленная была полна решимости исправить его в соответствии с собственными представлениями, она придиралась к нему по мелочам, он был не просто ее ребенком, он был делом ее жизни, должно быть, она надеялась таким образом стать его музой. Если он свирепел, она успокаивала его, называя своим «солнышком» и «красавцем египетским», присутствующим это было крайне неприятно.

Застенчивость Сандро выражалась в его походке. Когда я шел с ним по улице, у меня было такое ощущение, будто он балансировал на краю пропасти. Он редко рассказывал о войне, но я знал, что в качестве бортрадиста он участвовал в воздушных налетах на Лондон, а потом, когда из-за нехватки горючего вылеты пришлось сократить, а часть летчиков отправить в пехоту, воевал под Монте-Кассино и выжил в этой кровопролитной битве. Он рассказывал мне о солдатах, которые высовывали ногу из окопа и часами держали ее задранной вверх в надежде на ранение или на то, что ее вообще оторвет и они из этого ада попадут в госпиталь. Рассказывал он и о том, как они избавились от одного чересчур настырного офицера. Этот офицер, придиравшийся к солдатам по всякому мыслимому и немыслимому поводу, имел обыкновение проверять по ночам посты без предварительного оповещения, тайком, надеясь поймать часовых на каком-нибудь нарушении устава; не долго думая они просто застрелили его, крикнув «кто идет?», они выстрелили все вместе, позже так и не удалось выяснить, чья пуля его убила, он был просто изрешечен пулями. Сандро дезертировал из-под Монте-Кассино, дрейфовал в бочке по морю, пробирался тайком через оккупированную Верхнюю Италию, а потом через Германию. И до конца войны просидел в погребе своей матери в маленьком баден-вюртембергском городке.

Он считался человеком немного скрытным. О нем с похвалой отозвались два видных французских критика, их отзывы время от времени он доставал из бумажника и держал в руке, как держат молитвенник. Почему он так привязан к Парижу, спрашивал я себя, он ведь нигде не выставляется. С Сандро у меня не было тесных дружеских отношений, война причинила слишком большой вред его личности, но он производил на меня впечатление. Мне он представлялся в образе паука, который притаился в своей паутине, но ждет не жертв, а доказательств. Доказательств, которые бы еще больше утвердили его в пессимистическом мироощущении. Он собирал их, словно речь шла о доказательствах, необходимых для обращения в другую веру. Он рассказывал о пожилой супружеской паре, за которой он долгое время наблюдал из окна одного из своих знакомых. Его любопытство возбудило то, что к чаепитию старики готовились, как к священнодействию. В свой полевой бинокль он разглядел нечто такое, что вполне подошло бы для музея нелепостей: старики садились чаевничать не за стол, а у постели обнаженной куклы в человеческий рост, с ярко раскрашенным лицом и гениталиями, они пили свой чай, демонстрируя изысканнейшие манеры, пили, правда, не на самом экспонате, а сидя у его ног и головы. В Париже Сандро приходилось нелегко, не верилось, что ему удастся утвердить себя. Да и отношение его спутницы к нему было уже не таким восторженным, ее пропагандистское усердие явно ослабело.

В последние годы жизни Сандро выработал своеобразную стратегию успеха. Он начал писать портреты, и все говорило о том, что у него появилась своя клиентура, прежде всего в Германии. Он купил автомобиль и часто ездил в окрестности Штутгарта, где состоятельные заказчики платили немалые деньги за портрет кисти Сандро Тьеме. Но в одну из своих поездок по зимним дорогам Франции он попал в автокатастрофу. На обледеневшем повороте он потерял управление и врезался в дерево. Сигнал заклинило, и он долго издавал жуткий звук, тревожа зимнюю ночь, а мертвый Сандро лежал в снегу, внешне целый и невредимый.

Почему он отправился в Париж? Он явно мечтал о том, чтобы стать художником и найти здесь свое счастье. Он ценил Пикассо и, видимо, хотел пойти по его следам. Но Пикассо в Париже уже не было, Пикассо был на Олимпе, а встретивший Сандро Париж был цитаделью Вольса, Фотрье, Сулажа, Дюбюффе, Матье, последователей Ива Клейна; здесь уже не было ничего, что могло бы принять Сандро в свои ряды, вдохновить, зарядить энергией. У него не было друга, только пара приятелей; он знал одного торговца произведениями искусства, владельца галереи на улице Сены, у него в случае нужды он мог подзанять немного денег. Чем был для него этот город? Он был до смерти влюблен в него, хотя и не говорил об этом; он любил убежище, которое ему, как и любому другому, предоставлял этот город вкупе с неограниченной, временами пугающей свободой.

Должно быть, он любил невидимую, но вездесущую Вавилонскую башню, воплощением которой был этот город. Он, видимо, поклялся хранить верность этой башне и тайком помогал вместе со всеми возводить ее; фундамент башни терялся в непроницаемой глубине веков, а вершина смутно темнела в столь же непроницаемом будущем, он сидел на одном из бесчисленных карнизов и корчил рожи каменным стенам, слушал шепот и шум работающих, голоса из давно прошедших столетий сливались с рокотом пророчеств о грядущем и звоном того, что создавалось в данный момент; казалось, гудит пчелиный улей или шелестят крылья невидимых птичьих стай, журчат реки, шуршит оседающая пыль, сваливаемый мусор; он слышал гул труда, похотливые крики безумия, слышал ржание лошадей и шаги призраков, дыхание призраков.

Нет, я не мог сказать, что держало Сандро в Париже, я этого не знал; это касалось и меня самого, прими меня, вынеси меня наверх, я вел себя, как несчастливый любовник, жаждущий быть услышанным. Я ухаживал за городом, а он все отталкивал и отталкивал меня, видно, я так и подохну от своей дерзкой, рискованной любви. Когда я выходил на улицу, в толчею и кипение жизни, душа моя оттаивала, было хорошо «в гуще города», я сливался с ним в одно целое, был его частичкой, хотя и до исчезновения маленькой в сравнении с множеством населявших его людей, но все же частичкой.

Но стоило мне вернуться к себе, в свою квартиру, как я выпадал из целого, так как уже не мог восстановить это чувство единения, сопричастности всему. Я снова обретал это чувство только в мимолетном соитии, эта своеобразная любовь избавляла меня от одиночества. Избавляла от боли, вызванной неспособностью познавать мир.

Я находился в комнате-пенале, в крохотной квартирке на улице Симара в 18-м округе, но где я был в действительности? В каком городе, в каком мире? Я понимал это все меньше и меньше. Я в Париже? Во Франции, в Европе, в мире, во Вселенной?