Чертыхнувшись, я положил трубку. Но, тут же прозвенел звонок.

— Это «болгарка-8», разговор закончен, — деловито сообщила телефонистка.

— Я и так знаю! — коротко ответил я.

Телефонистка отвлекал меня от обдумывания поручения Крутова.

«И почему в воинских частях у телефонисток всегда такие странные позывные? — подумал я, — у нас «болгарка», в одной из частей училища «финка». В Азовске вообще «верстак», хорошо хоть, не «станок». Наверное, всему виной буйная фантазия начальников-связистов, которым хочется разнообразить скучные армейские будни».

Я неторопливо начал одеваться — придется идти и готовиться к политзанятиям. Надо подобрать подходящие тетради солдат, имеющих хоть какие-то записи, выдернуть с полетов бойцов, которые на проверке смогли бы промычать что-нибудь членораздельное о странах Варшавского Договора и блока НАТО. Короче, придется делать все обычные телодвижения, которые мы, политработники, делаем в таких случаях.

Батальоны обеспечения в авиации обычно комплектовались по остаточному принципу. К нам не попадали ребята с высшим образованием или с техникумами. В большинстве своем это были парни из деревень, нередко весьма отдаленных. Особые проблемы вызывали представители средней Азии и азербайджанцы, которые почти не разговаривали по-русски, зато, в первые дни пребывания на службе, быстро осваивали русский мат. В мою аэродромную роту попадали не только такие, я бы сказал слаборазвитые бойцы, но и штрафники после отсидки в дисциплинарном батальоне. В общем, контингент был еще тот.

О проверяющем следовало доложить по команде начальнику комендатуры майору Шахно. Наш местный начальник зачастую не ночевал в Нижней Калитве, а оставался в лагере, где у него была любовницей одна из телефонисток, про которую все тот же пошляк Приходько говорил, что она трахается как швейная машинка.

Шахно открыл мне дверь заспанный, с помятым лицом, спутанными черными волосами на голове. Из-за спины майора виднелась кровать с красным одеялом, под которым еще спала телефонистка, из-под одеяла торчала ее желтовато-розовая пятка. На спинку, стоявшего возле кровати стула, были небрежно кинуты зеленая форменная юбка с рубашкой, сверху — белый лифчик. Все эти подробности я успел рассмотреть в одно мгновение.

— Что такое? — спросил Шахно, выходя в коридор и обдавая меня волной водочного перегара.

— Проверка едет из округа, — ответил я — сейчас Крутов звонил. Проверять будут политзанятия.

— Так… офицеров и прапорщиков тоже? — Шахно сделал вид, что озаботился, но я почувствовал, что ему не терпелось вернуться назад, в комнату, подальше от всех этих аэродромных забот.

— Нет, одних бойцов. Мне надо собрать человек пятнадцать в сводную группу. Придётся брать их из разных рот, потому что у себя я столько умных не наберу.

— Кто будет проводить занятия? Мне нужно участвовать?

— Думаю, вам нет необходимости. Проведу я или Приходько, определимся по ходу дела.

— Хорошо! — Шахно шагнул к алюминиевому баку, набрал кружку воды и жадно ее выпил, — скажи командирам рот, что я дал команду. Забери кого нужно, только полеты не сорви.

Получив разрешение начальника комендатуры, я задумался. В моей аэродромной роте было несколько ребят, на которых можно положиться. Кое-кого можно было взять из автороты, но на роту охраны надежда слабая — личный состав почти весь в карауле, а когда свободен — отдыхает в казарме.

Я позвонил в автопарк и сообщил Терновому:

— Сережа, тут намечается проверка политзанятий из округа. Передай Приходько, пусть отправит мне бойцов и своего химотделения вместе с Пашей Толоконниковым, и ты дай несколько ребят, только сообразительных. Я жду их часам к десяти в ленкомнате. Командир дал добро забрать с полетов толковых бойцов.

Зампотех в ответ вздохнул, как вздыхают занятые люди, которых отрывают по пустякам от важной работы, но возражать не стал.

Итак, я снял фуражку, вытирая рукой вспотевший лоб, почти до пояса расстегнул техничку, готовясь к нудной, утомительной работе. Передо мной громоздилась стопка тетрадей для политзанятий, практически всей комендатуры — около ста штук. С неохотой принявшись за дело, я пролистывал их, отмечая наметанным глазом какие сгодятся, а какие будут забракованы. На страницах попадалась разное. Кто-то начинал писать письмо родителям, и оно осталось недописанным среди перечисления угроз, которых надо ждать от американской военщины. Кто-то рисовал самолеты на полях страниц. Кто-то голых девушек.

Пригодных оказалось около двадцати. В них хоть что-то было написано, их и придется отдать своей «ударной группе». Выглянув в окно, я увидел, что солнце с утра, прятавшееся в пелену облаков, наконец, вышло из их плена и начало опять немилосердно греть крыши бараков. Ветер в распахнутое окно донес запах отработанного керосина.

Цветной фотопортрет генсека Черненко, висящий в центре ленкомнаты на стене, пожелтел, был засижен мухами, и мне пришла в голову мысль, что это вызовет недовольство вышестоящего начальства. Порывшись в стопке плакатов, я нашел новый портрет нашего руководителя и заменил им старый. Глянцевый широкоскулый Черненко смотрел со стены и усмехался, словно хотел показать тщетность замполитских усилий — ведь все равно через несколько дней этот портрет также будет засижен мухами и быстро пожелтеет от ярких солнечных лучей.

Надо было идти разговаривать с Лидой. Пройдя в конец лагеря, я нашел ее на крыльце барака, в котором находилась библиотека и две стационарных киноустановки. Девушка неторопливо грызла семечки. Сильными порывами ветра шелуха, которую она вытряхивала из ладони, далеко разносилась вокруг. Солнце опять ненадолго спряталось в облаках.

«Прямо как в греческих трагедиях, — подумал я, — сейчас грянет гром, и грозная физиономия Зевса выглянет из-за туч». Но гром не грянул, Зевс не выглянул и позволил мне спокойно подойти к девушке.