Столбцы
вернуться

Заболоцкий Николай Алексеевич
Шрифт:

Март 1926

Пекарня

Спадая в маленький квартал, покорный вечер умирал, как лампочка в стеклянной банке. Зари причудливые ранки дымились, упадая ниц; на крышах чашки черепиц встречали их подобьем лиц, слегка оскаленных от злости. И кот в трубу засунул хвостик. Но крендель, вывихнув дугу, застрял в цепи на всем скаку и закачался над пекарней, мгновенно делаясь центральной фигурой. Снизу пекаря видали: плавает заря как масло вдоль по хлебным формам, но этим формам негде лечь — повсюду огненная течь, храпит беременная печь и громыхает словно Сормов. Тут тесто, вырвав квашен днище, как лютый зверь в пекарне рыщет, ползет, клубится, глотку давит, огромным рылом стену трет; стена трещит: она не в праве остановить победный ход. Уж воют вздернутые бревна, но вот — через туман и дождь, подняв фонарь шестиугольный, ударил в сковороду вождь, — и хлебопеки сквозь туман, как будто идолы в тиарах, летят, играя на цимбалах кастрюль неведомый канкан. Как изукрашенные стяги, лопаты ходят тяжело и теста ровные корчаги плывут в квадратное жерло. И в этой красной от натуги пещере всех метаморфоз младенец-хлеб приподнял руки и слово стройно произнес. И пекарь огненной трубой трубил о нем во мрак ночной. А печь, наследника родив и стройное поправив чрево, стоит стыдливая, как дева с ночною розой на груди. И кот, в почетном сидя месте, усталой лапкой рыльце крестит, зловонным хвостиком вертит, потом кувшинчиком сидит. Сидит-сидит и улыбнется, и вдруг исчез. Одно болотце осталось в глиняном полу. И утро выплыло в углу.

Апр. 1928

Обводный канал

В моем окне — на весь квартал Обводный царствует канал. Ломовики как падишахи, коня запутав медью блях, идут закутаны в рубахи, с нелепой важностью нерях. Вокруг — пивные встали в ряд, ломовики в пивных сидят и в окна конских морд толпа глядит, мотаясь у столба, и в окна конских морд собор глядит, поставленный в упор. А там за ним, за морд собором, течет толпа на полверсты, кричат слепцы блестящим хором, стальные вытянув персты. Маклак штаны на воздух мечет, ладонью бьет, поет как кречет: маклак — владыка всех штанов, ему подвластен ход миров, ему подвластно толп движенье, толпу томит штанов круженье, и вот — она, забывши честь, стоит, не в силах глаз отвесть, вся — прелесть и изнеможенье! Кричи, маклак, свисти уродом, мечи штаны под облака! Но перед сомкнутым народом иная движется река: один — сапог несет на блюде, другой — поет собачку-пудель, а третий, грозен и румян, в кастрюлю бьет как в барабан. И нету сил держаться боле: толпа в плену, толпа в неволе, толпа лунатиком идет, ладони вытянув вперед. А вкруг — черны заводов замки, высок под облаком гудок, и вот опять идут мустанги на колоннаде пышных ног. И воют жалобно телеги, и плещет взорванная грязь, и над каналом спят калеки, к пустым бутылкам прислонясь.

Июнь 1928

Бродячие музыканты

Закинув дудку на плечо как змея, как сирену, с которой он теперь течет пешком, томясь, в геенну, в которой — рев, в которой — рык и пятаков летанье золотое — так вышел музыкант-старик. За ним бежали двое. Один — сжимая скрипки тень, как листиком махал ей; он был горбатик, разночинец, шаромыжка с большими щупальцами рук, его вспотевшие подмышки протяжный издавали звук. Другой был дядя и борец и чемпион гитары — огромный нес в руках крестец с роскошной песнею Тамары. На том крестце — семь струн железных, и семь валов, и семь колков, рукой построены полезной, болтались в виде уголков. На стогнах солнце опускалось, неслись извозчики гурьбой, как бы фигуры пошехонцев на волокнистых лошадях; а змей в колодце среди окон развился вдруг как медный локон, взметнулся вверх тупым жерлом и вдруг — завыл… Глухим орлом был первый звук. Он, грохнув, пал; за ним второй орел предстал; орлы в кукушек превращались, кукушки в точки уменьшались, и точки, горло сжав в комок, упали в окна всех домов. Тогда горбатик скрипочку приплюснув подбородком, слепил перстом улыбочку на личике коротком и, визгнув поперечиной по маленьким струн'aм, заплакал — искалеченный — ти-лим-там-там. Система тронулась в порядке, качались знаки вымысла, и каждый слушатель украдкой слезою чистой вымылся, когда на подоконниках средь музыки и грохота легла толпа поклонников в подштанниках и кофтах. Но богослов житейской страсти и чемпион гитары подъял крестец, поправил части и с песней нежною Тамары уста тихонько растворил. И все умолкло… Звук самодержавный, глухой как шум Куры, роскошный как мечта, пронесся… И в звуке том — Тамара, сняв штаны, лежала на кавказском ложе, сиял поток раздвоенной спины, и юноши стояли тоже. И юноши стояли, махали руками, и стр-растные дикие звуки всю ночь р-раздавалися там!!! Ти-лим-там-там! Певец был строен и суров, он пел, трудясь, среди домов, средь выгребных высоких ям трудился он, могуч и прям. Вокруг него — система кошек, система ведер, окон, дров висела, темный мир размножив на царства узкие дворов. Но чт'o был двор? Он был трубой, он был туннелем в те края, где спит Тамара боевая, где сохнет молодость моя, где пятаки, жужжа и млея в неверном свете огонька, летят к ногам златого змея и пляшут, падая в века!

Авг. 1928

4

Купальщики

Кто — чернец — покинув печку, лезет в ванну или тазик — приходи купаться в речку, отступись от безобразий! Кто, кукушку в руку спрятав, в воду падает с размаха — во главе плывет отряда, только дым идет из паха. Все, впервые сняв одежды и различные доспехи, выплывают как невежды, но потом идут успехи! Влага нежною гусыней щиплет части юных тел и рукою водит синей, если кто-нибудь вспотел. Если кто-нибудь не хочет оставаться долго мокрым — трет себя сухим платочком цвета воздуха и охры. Если кто-нибудь томится страстью или искушеньем, — может быстро охладиться, отдыхая без движенья. Если кто любить не может, но изглодан весь тоскою,— сам себе теперь поможет, тихо плавая с доскою. О, река, невеста, мамка, всех вместившая на лоне, ты — не девка и не самка, но святая на иконе! Ты — не девка и не мамка, но святая Парасковья, нас, купальщиков, встречай где песок и молочай!

Сент. 1928

Незрелость

Младенец кашку составляет из манных зерен голубых; зерно, как кубик, вылетает из легких пальчиков двойных. Зерно к зерну — горшок наполнен и вот, качаясь, он висит, как колокол на колокольне, квадратной силой знаменит. Ребенок лезет вдоль по чащам, ореховые рвет листы и над деревьями все чаще его колеблются персты. И девочки, носимы вместе, к нему по облаку плывут; одна из них, снимая крестик, тихонько падает в траву. Горшок клубится под ногою, огня субстанция жива, и девочка лежит нагою, в огонь откинув кружева. Ребенок тихо отвечает: — Младенец я и не окреп, как я могу к тебе причалить, когда любовью не ослеп? Красот твоих мне стыден вид, закрой же ножки белой тканью, смотри, как мой костер горит и не готовься к поруганью! И, тихо взяв мешалку в руки, он мудро кашу помешал — так он урок живой науки душе несчастной преподал.

Сент. 1928

Народный Дом

1
Весь мир обоями оклеен — пещерка малая любви, окошки в образе расселин и занавески в виде роз; знакомых карточки приятные прибиты клиньями вокруг стола. «О, ночки, ночки невозвратные!» — поет гитара во весь дух. Гитара медная поет, рыдает брюхо деревянное, спеши, медовая салопница — тут девки сели наотлет — упали ручки вертикальные, на солнце кожа шелушится, облуплен нос и плоски лица подержанные. Девки сели, плетут в мочалу волоса, взбивают жирные постели и говорят: — Мы очень рады, сидим кружками, ждем награды, она придет — волшебница приятная, приедут на колесах женихи, кафтаны снимут, впечатления свои изложат от души. Мы их за ручки всё хватаем, с различным видом всё хохочем, потом чулочки одеваем — какие ноги у нас длинные — повыше видимых коленок!— Так эти девочки невинные болтали шумно меж собою, играя весело с судьбою… Но что за дело до судьбы, когда в крови волненье, когда, как мыльные клубы, несутся впечатленья? В трамвае движется компания, проходит Кронверкский в окошке, я лица лоснятся как плошки, и платья с красными тюльпанами, в поту желая быть красивыми, играют ситцевыми сливами, и руки кажутся прекрасными — они все дальше-дальше тянутся, и вот — сверкает кверху дном Народный Дом.
2
Народный Дом — курятник радости, амбар волшебного житья, корыто праздничное страсти, густое пекло бытия! Тут колпаки красноармейские, а с ними дамочки житейские неслись задумчивым ручьем — им шум столичный нипочем; тут радость пальчиком водила, она к народу шла потехою: тут каждый мальчик забавлялся, кто дамочку кормил орехами, а кто над пивом забывался. Тут гор американские хребты, над ними девочки — богини красоты — в повозки быстрые запрятались, повозки катятся вперед, красотки нежные расплакались, упав совсем на кавалеров. И много было тут других примеров. Тут девка водит на аркане свою пречистую собачку, сама вспотела вся до нитки и грудки выехали вверх,— а та собачка пречестная, весенним соком налитая, грибными ножками неловко вдоль по дорожке шелестит. Подходит к девке именитой мужик роскошный, апельсиншик, он держит тазик разноцветный, в нем апельсины аккуратные лежат. Как будто циркулем очерченные круги они волнисты и упруги, как будто маленькие солнышки, они легко катаются по жести и пальчикам лепечут: лезьте, лезьте! И девка, кушая плоды, благодарит рублем прохожего, она зовет его на «ты», но ей другого хочется — хорошего. Она хорошего глазами ищет, но перед ней качели свищут. В качелях девочка-душа висела, ножкою шурша, она по воздуху летела и теплой ножкою вертела, и теплой ручкою звала. Другой же, видев преломленное свое лицо в горбатом зеркале, стоял молодчиком оплеванным, хотел смеяться, но не мог; желая знать причину искривления, он как бы делался ребенком и шел назад на четвереньках — под сорок лет — четвероног. Едва волненье улеглось, опять круженье продолжается; припухли люди от дыхания, тут жмутся девочки друг к дружке; ходить не так уже удобно, спускаясь к речке, растекаются они рассеянными парочками, в коленки нежные садясь.
3
Но перед этим праздничным угаром иные будто спасовали — они довольны не амбаром радости, они тут в молодости побывали: и вот теперь, шепча с бутылкою, прощаясь с молодостью пылкою, они скребут стакан зубами, они губой его высасывают, они в Баварии рассказывают свои веселия шальные; ведь им бутылка — словно матушка, души медовая салопница, целует слаще всякой девки, а холодит — сильнее Невки… Они глядят в стекло. В стекле восходит утро. Фонарь бескровный, как глиста. стрелой болтается в кустах. И по трамваям рай качается — тут каждый мальчик улыбается, а девочка наоборот — закрыв глаза, открыла рот и ручку выбросила теплую на приподнявшийся живот. Трамвай, шатаясь, чуть идет…