— Там все правильно, босс?

— Все правильно, правильно до последней буквы, ребята, — ответил Мартин Кафлан, не вступая в объяснения.

— Эй, босс, а как бы нам послушать вас?

— Еще послушаете.

— Значит, послушаем?

— Послушаете, обязательно послушаете.

Он пробежал ладонью по волосам, сверля взглядом пространство, далекое пространство за пределами знакомого пейзажа. Понемногу разогревавшаяся кровь, поднимаясь все выше и выше, красила ему щеки, пока они не стали багровыми, а она продолжала равномерно подниматься, словно кто-то открыл шлюз.

— Господи, вот тебе и речь, — повторял он целый день.

В первый раз в жизни он не пошел в «Райский уголок», когда они пересекали болото. А вместо этого спустился в свою каюту в наедине с самим собой несколько раз прочитал свою речь.

Постепенно он одолел привычку думать, будто это нечто вне его жизни, отдельное от него. Больше он не повторял: «Господи, дай мне речь». Он говорил: «Великая речь; великолепная фраза; что надо. Что надо. Я бы тоже так сказал. Точно так же сказал бы все до единого слова. Как раз вертелось у меня в голове. Я должен был это сказать. Если не сказал, то все равно собирался сказать. Совсем забыл. А может быть, я сказал? Наверняка сказал. Конечно же, сказал. Почему нет? Именно это, ну да, в точности это. Если я произнес одно слово, то произнес и другое. Не мог же я сказать одно и не сказать другое. Что могло меня остановить? Ничего. Так оно и бывает. За одним словом тянется другое. Иначе не бывает. Наверняка я это сказал. В самом деле, я все это сказал, слово за словом».

Капитан продолжал уговаривать себя, пока остальные не вернулись из «Райского уголка».

Он подошел к смуглому.

— Я скажу тебе, что это такое, это очень хорошая статья; очень хорошая статья; лучше не бывает. Там все слово за словом, черным по белому.

И он, сложив руки в кулаки, ударил одним по другому.

— Капитан, — проговорил матрос, почти изобразив почтительность на длинном узком лице, — вы великий человек, талантливый человек. Чтобы так сказать, надо иметь талант.

— Это точно, — согласился Мартин Кафлан, делая несколько шагов вдоль груза, закрытого промасленным брезентом. — Я сказал Джону, секретарю, что это есть внутри меня. Что, я вас спрашиваю, есть такого внутри меня? Талант!

— Ну вот, слава Богу, мы все скоро услышим вас, — заявил смуглый. — Скоро будет большой митинг.

Мартин Кафлан тяжело вдохнул:

— Ты мне не говорил.

— Говорил. И в «Райском уголке» об этом шла речь. Там будет много ораторов. И мы так решили, что вы покажете нам свой талант.

— Это правильно, — сказал Мартин Кафлан, но без особого энтузиазма. И опять пробежал ладонью по волосам. Потом он отошел от своей команды и встал на носу, так что его крепкая фигура была отлично видна на фоне воды.

— Большой он человек, чтобы чесать с нами язык, — без всякого почтения произнес урод. — Ты только погляди, какие у него сильные ноги, которыми он попирает землю.

После этого Мартин Кафлан и вовсе затаился, притих и старался избегать всяких упоминаний о предстоящем митинге. Матросы говорили, что он готовит себя к великому делу. Но время от времени они замечали, что он поглядывает в газету с речью. Ночью он лежал в своей каюте, не гася свечи, и читал речь. Пару раз слышно было, как он что-то бормочет, как мальчишка, который зубрит урок. В эти дни все видели, что он был бледнее обычного. И на его лице появлялось задумчивое выражение.

— Капитан, — спросил его один из матросов, — вы не заболели?

— Заболел, — ответил Мартин Кафлан и печально пошел прочь.

Однажды матросы проснулись и услыхали, как он расхаживает по палубе посреди ночи. Смуглый поднялся по трапу и покрутил над трюмом рукой. Через некоторое время он вернулся.

— Он в одной рубашке на палубе. Луна его освещает, и ноги у него, как две белые колонны. У него с собой та газета. Я слышал, как он произносит слова. Он теряет их, пытается поймать снова, спотыкается и чуть не падает на них, словно сошел с ума. И еще он проводит ладонью по волосам, и ветер раздувает рубашку.

— Держись, — сказал урод, поворачиваясь на своей койке, — сегодня холодная ночь, и я рад, что у меня нет таланта.

День, назначенный для митинга, приближался, о нем все чаще заговаривали, и уныние Мартина Кафлана усиливалось. Как будто тяжелый груз гнул его к земле. Один раз он отвел смуглого матроса в сторону.

— Ты знаешь, что комитет сегодня собирает митинг? — спросил он.

— Знаю.

— И ты помнишь, что я когда-то давно сказал тебе о комитете? Я сказал, что это гнилой комитет.

— Сказали. Я помню.

— И еще я сказал, что это невежественный комитет.

— Правильно, вы так сказали.

— Ты согласился со мной. У нас был одинаковый взгляд на этот комитет. Отлично. Поэтому я не собираюсь доставлять ему удовольствие и сочинять для него речь.

— Какая жалость. Ведь у вас талант.

— Вот-вот. Все из-за таланта. Как я могу использовать свой талант для прогнившего, невежественного комитета?

Для смуглого это был трудный вопрос. Возможно, в этот момент выбора, когда времени уже не оставалось, Мартин Кафлан продемонстрировал талант политика.