Чувствуя себя припертым к стенке, Адхам пробормотал:

— Бог знает.

— Книга лежит в маленькой комнатке, примыкающей к покоям отца. Ты, конечно, видел дверцу в правой стене — она всегда заперта, а ключ находится в серебряном ларчике, в ящичке отцовского стола, ближнем к его постели. А сама книга лежит в маленькой комнатке на столике.

Адхам тревожно сдвинул брови, спросил еле слышно:

— Чего ты хочешь? Идрис ответил со вздохом:

— Если я могу обрести покой в этом мире, то лишь узнав, что написано обо мне в книге. Адхам испуганно проговорил:

— Мне легче прямо спросить о десяти заповедях!

— Он не ответит. И разгневается. Подумает о тебе плохо, заподозрит в твоем вопросе тайный умысел. Мне вовсе не хочется, чтобы, делая добро мне, ты потерял расположение отца. Наверняка он не намерен разглашать свои десять заповедей.

Если бы это входило в его намерения, он давно поведал бы их всем нам. Узнать содержание документа можно лишь путем, который предложил я. Это легко сделать на заре, когда отец прогуливается по саду.

Адхам побледнел.

— Ты просишь невозможного, брат, — сказал он. Идрис скрыл свое разочарование под кривой улыбкой и возразил:

— Разве это преступление, если сын узнает, что пишет о нем отец?

— Но ты требуешь от меня выведать тайну, которую отец тщательно оберегает.

Идрис вздохнул еще громче.

— Когда я решил обратиться к тебе, — сказал он, — я подумал: нелегко будет уговорить Адхама совершить поступок, который, в его глазах, нарушает волю отца. Но все же я надеялся, что ты согласишься, когда поймешь, как мне это необходимо. Здесь нет никакого преступления. Все обойдется благополучно. Никому не причинив ущерба, ты выручишь живую душу из беды.

— Пронеси, Господь.

— Аминь. Я умоляю тебя, спаси меня от адских мук. Адхам поднялся с места в великом смущении. Идрис встал следом за ним, улыбнулся жалко, как человек, потерявший всякую надежду, сказал:

— Извини, что побеспокоил тебя, Адхам. Мое проклятие в том, что любому человеку, которого я встречаю на своем пути, я так или иначе доставляю неприятности. Имя Идриса сделалось притчей во языцех.

— Как мучает меня мое бессилие помочь тебе. Я не знаю мучения хуже…

Идрис ласково положил руку на плечо брата, нежно поцеловал в лоб и ответил:

— О моих мучениях знаю лишь я сам. К чему требовать от тебя больше того, что ты можешь сделать?! Прощай, оставайся с миром, и пусть все делается по велению божьему.

И ушел.

7.

Впервые за последнее время оживилось лицо Умеймы, когда она с любопытством расспрашивала Адхама:

— А отец никогда не говорил тебе о завещании? Адхам сидел на диване, поджав ноги, смотрел в окно на пустыню, уходящую в темную даль.

— Никто никогда о нем не говорил, — ответил он жене.

— Но ты…

— Я лишь один из его многочисленных сыновей. Умейма слегка улыбнулась.

— Но ведь именно тебя он избрал управлять имением.

— Я же сказал, что никто никогда не говорил об этом завещании. — В тоне Адхама звучало нетерпение.

Умейма снова улыбнулась, как бы желая смягчить его резкость. Она решила схитрить и сказала:

— Выкинь это из головы. Идрис не заслуживает такой заботы, слишком много вреда он тебе причинил.

Адхам повернул голову к окну, печально произнес:

— Идрис, который приходил ко мне сегодня, и Идрис, который вредил мне, — разные люди. У меня так и стоит перед глазами его несчастное, покаянное лицо.

С явным удовлетворением Умейма сказала:

— Я так и поняла из твоих слов. Поэтому и заинтересовалась. А ты вопреки обыкновению невеликодушен.

Адхам вглядывался в густую темноту ночи, а голова раскалывалась от мыслей.

— Бесполезно затевать это, — сказал он наконец. Но твой раскаявшийся брат просит о милости. Видит око, да зуб неймет.

— Ты должен наладить отношения с Идрисом и с другими братьями, иначе когда–нибудь ты окажешься в одиночку против них.

— Лучше бы ты заботилась о себе, а не об Идрисе. Умейма, поняв, что хитростью ничего не добьешься, тряхнула решительно головой и сказала:

— Заботиться о себе для меня означает заботиться о тебе и о том, кого я ношу под сердцем.

Чего хочет эта женщина? А эта тьма за окном, как она густа! Даже высокий Мукаттам поглотила от подножия до вершины.

Адхам молчал. Вдруг Умейма спросила: