Шрифт:
— До поздней ночи хожу, надрываю горло, призывая покупателей, и все ради каких–то жалких миллимов.
Хозяин собрался что–то ответить, но вдруг увидел подходящего к кофейне Далму. Лицо его было хмурым, лоб испачкан. Остановившись у входа, Далма с негодованием воскликнул:
— Да накажет Аллах этого негодяя! Кадру — самый большой негодяй на свете! Я попросил его дать мне отсрочку до завтра, пока я не наберу денег, а он повалил меня на землю и так отдубасил, что я чудом жив остался.
Из дальнего угла раздался голос дядюшки Даабаса:
— Иди сюда, Далма! Садись рядом. Аллах покарает грешников. Мы — хозяева на нашей улице, а нас избивают, как собак. Где Далма возьмет деньги, чтобы уплатить Кадру? Почему слепая Тамархенна должна целый день ходить со своими апельсинами? А ты, Хамдан, где твоя смелость, сын Адхама?
Далма вошел в кофейню, а Тамархенна переспросила:
— Где же твоя смелость, сын Адхама?
— Убирайся, Тамархенна! — заорал на нее Хамдан. — Ты уже пятьдесят лет как вышла из брачного возраста, а все еще любишь общество мужчин.
— Где они — мужчины? — с вызовом спросила старуха.
Хамдан насупился, и Тамархенна, желая смягчить его, извиняющимся тоном проговорила:
— Дай мне послушать поэта, муаллим [18] ! Даабас с горечью в голосе попросил поэта:
— Расскажи ей, как унижают род Хамдан на этой улице.
— Успокойся, дядюшка Даабас, добрый наш господин, — с улыбкой ответил ему поэт.
— Какой такой господин? — воскликнул Даабас. — Господин тот, кто бьет, обижает, обманывает… Ты–то знаешь, кто этот господин!
18
Муаллим — здесь: хозяин.
— Смотрите, как бы вдруг не появился здесь Кадру или еще кто из этих шайтанов, — с беспокойством проговорил поэт, оглядываясь по сторонам.
— Все они плоть от плоти Идриса! — продолжал горячиться Даабас.
— Умерь свой пыл, дядюшка Даабас, если не хочешь, чтобы кофейня обрушилась на наши головы, — понизив голос, увещевал его поэт.
Даабас поднялся со своего места, широкими шагами направился через всю кофейню к двери, сел рядом с Хамданом и хотел что–то ему сказать. Вдруг снаружи раздался шум голосов. Это галдели мальчишки, которые столпились перед входом, подобно саранче, и завязали перебранку. Даабас крикнул им:
— Эй вы, бесенята! У вас что, даже норы нет, где вы могли бы переночевать?
Но мальчишки не обратили внимания на его слова. Тогда Даабас вскочил, желая задать им трепку, а сорванцы с гиканьем бросились врассыпную, взбудоражив своими криками весь квартал. Из окон соседних домов донеслись женские голоса:
— Тише, дядюшка Даабас! Ты же напугал ребятишек! Даабас угрожающе помахал кулаком вслед мальчишкам и, вернувшись на свое место, сказал:
— Житья не дают человеку! То мальчишки, то футуввы, то управляющий!
Все согласились с ним. И вправду, род Хамдан лишился всех своих прав на имение и вконец разорился. Даже футувва, который стоял над ними, был не из их квартала, а из самого бедного и захудалого. Этот футувва, по имени Кадру, отличался нестерпимым высокомерием. Проходя по улице, раздавал пощечины направо и налево, налоги взимал, с кого хотел и сколько хотел. И вот терпение хамданов иссякло. В их квартале назревал бунт.
Даабас, повернувшись к Хамдану, сказал:
— Хамдан! Мы все думаем одинаково. Мы — одна семья. Род наш известный. У нас такое же право на землю, как у самого управляющего имением.
— О Аллах! Пронеси и помилуй! — испуганно пробормотал поэт.
Хамдан одернул абу и сказал, высоко подняв густые брови: Мы уже давно это обсуждаем. Пора от слов перейти к делу. Я чувствую, что надвигаются серьезные события.
В это время с громкими приветствиями в кофейню вошел Али Фаванис. Рукой он придерживал край галабеи, его пыльная такия сползла до бровей. Он прямо с порога сообщил:
— Все готово! Деньги в случае необходимости будут. Все дадут, даже нищие.
Протиснувшись между Даабасом и Хамданом, Али Фаванис окликнул Абдуна:
— Принеси–ка мне чаю без сахара!
Тут он услышал, что поэт громко хмыкает, пытаясь привлечь его внимание. Али Фаванис улыбнулся, полез за пазуху, достал какой–то мешочек, из него вынул маленький сверток и бросил поэту. Потом, вызывая Хамдана на разговор, похлопал его по плечу.
— Мы можем обратиться в суд! — сказал Хамдан.
— Прекрасная мысль! — заметила Тамархенна.
А поэт, доставая из свертка кусочек гашиша, сказал:
— Подумайте о последствиях!
— Нет большего унижения, чем то, в котором мы живем, — решительно заявил Али Фаванис. — Но нас много, и с этим должны считаться! Эфенди не может пренебрегать нами, ведь мы родня и ему, и самому владельцу имения!