– Конечно, мама, – отвечала Ритка. – Пусть нас кавалеры подождут.

Когда кто-то из знакомых девчонок вышел на втором курсе замуж, тетя Фрида всплеснула руками.

– Это же надо! – и просительно добавила: – Я тебя прошу: ты с ней не встречайся. Ну, что у тебя может быть общего с женщиной? – Слово «женщина» тетя Фрида произнесла очень брезгливо.

А распределение все ближе и ближе.

– Фима, скажи ей! – каждый день говорит тетя Фрида. – Она должна вернуться домой.

– А это будет правильно, Фридочка? – беспокоится Риткин папа. – Она же комсомолка.

– А разве комсомольцы не нужны здесь? И вообще, Фима, сколько у тебя детей?

– Рита, ты не можешь уехать! – говорит в очередную субботу отец. – Ты у нас одна.

– Идиоты! – возмущается тетя Рива. – Где вы найдете ей мужа? В этом городе? Не соглашайся, Риточка! Ни за что не соглашайся. Тут же нет общества.

– Да что вы все замуж и замуж, – чуть не плачет Ритка, – разве это в жизни главное.

– Вот видишь, – торжествует тетя Фрида, – у девочки совсем другое понятие.

И все-таки по распределению Ритка вернулась домой. Теперь каждый день она ходила на работу в контору ОРСа. Вечером гуляла с родителями. Мама гордо шла рядом, влюбленно смотрела на Ритку и говорила:

– Разве плохо? Ты дома, и у тебя есть всегда чистая ночная рубашка. Разве ты ходишь в столовую? Разве тебе нужно о чем-нибудь думать? Все твои деньги – тебе. Хочешь – купи шубу. Хочешь – купи ботинки за шестьдесят рублей. Хочешь – каждый день ешь конфеты пять рублей кило. Разве это плохо? А замуж – он не убежит. Был бы человек хороший и образованный.

Ритка несказанно обрадовалась, когда райком комсомола включил ее в предвыборную агитбригаду.

– Вы как молодой специалист…

– Ничего не надо говорить, – взмолилась Ритка, – не надо меня агитировать. Я рада, что вы меня позвали.

В этой бригаде она и познакомилась с Михаилом. Он пришел в райком злой и сразу стал ругаться.

– У меня план летит к черту, некогда мне по дворам ходить… Пусть вот школьники ходят, – и он кивнул на Ритку.

Ритка засмеялась, и ребята из райкома тоже, а Михаил потом рассказывал ей:

– Мне и в голову не пришло, что ты уже взрослая. Сидит такая малюсенькая пигалица, глаза таращит…

– Кто-кто? – возмутилась Ритка.

– Пигалица… – смеется Михаил. А потом берет Риткины руки («Господи, и это называется „руки“. Сколько тебе лет, ребенок?») и говорит тихо-тихо: – Ну, ладно, не пигалица. Дюймовочка. – И удивленно спрашивает: – Где ты нашла эти глаза не по росту?..

Они ходят по вечернему парку, небо сквозь лестничные пролеты разрушенного дворца кажется неестественным, как в театре. Из каменных щелей в стенах растет трава, и от этого развалины кажутся косматыми.

– Ух, – говорит Ритка, – страшно.

Михаил кладет ей руку на плечо («И это плечи, – смеется, – что могут вынести эти две тоненькие косточки?»).

«Какая я была бы дура, если б не приехала сюда, – думает Ритка. – Глупая тетя Рива, как она меня отговаривала».

Каждое утро она бежала в ОРС, вечером ждала Михаила. Он приходил сразу после смены, с мокрыми после душа волосами, и они шли куда-нибудь, все равно куда!

– Риточка, – сказала тетя Фрида, – и что ты себе думаешь? Не собираешься ли ты замуж?

– Собираюсь, – весело ответила Ритка. – Обязательно собираюсь!

– Фима! Фима! – закричала тетя Фрида. – Ты слышишь, что она говорит?

Риткин папа растерянно смотрел на дочь.

– Ну что тут удивительного? – спрашивала Ритка. – Что?

– Ничего, – сказала мама и заплакала. – Лучше б ты уехала отсюда. Лучше бы я тебя не видела, чем этот шахтер.

– Мама, он начальник участка, он инженер, – кричит Ритка.

Но если б он был и простым забойщиком, крепильщиком, если б он не имел этого проклятого диплома – все равно она бы бегала к нему после работы, все равно она была бы самая счастливая. «Тут уж ничего не поделаешь, мамочка!»

– Я прошу тебя, я очень прошу, – говорит она матери, – ты меня пойми и полюби Мишу. Иначе нам всем будет плохо, а я так хочу, чтоб нам было хорошо. Миша придет к нам в гости, и ты посмотри на него внимательно, он хорошо относится к тебе и папе, он очень добрый.

– Ты можешь пригласить в гости даже Николаича, – говорит мать. – Что тебе мнение родителей.

Николаича! Это значит, что мама никогда не смирится с Михаилом, Николаич в их семье – это символ самого ужасного, что есть, может быть и было на нашем белом свете. Николаич – это катастрофа, это – несчастье, это лучше уж совсем не родиться, это «вот куда доводит водка», это «как ему не стыдно ходить по земле, и как вообще земля таких носит».

Николаич вернулся с войны в сорок пятом. От плеча до пояса звенели у него медали, ходил он гордо, любил, остановившись на улице, поговорить о войне и о том, что теперь надо жить совсем иначе, чтоб у каждого были такие погреба, какие он видел у немцев, чтоб мог человек спуститься вниз по каменным ступенькам (а у нас лестнички деревянные ставят, в темноте запросто шею сломать можно), нацедить из бочки вина, отрезать от окорочка грамм четыреста розового с белым удовольствия, а чтоб дома музыка играла и дети все сплошь при бантах были. «Вот как моя Зайка!» И Николаич подталкивал в подтверждение своих слов свою дочку, одетую в исключительно белый шелк, с розовыми лентами на рукавах и подоле.