Заменив бумажник на телефон, Фортц смотрит на экран, чтобы продемонстрировать мне, как он всем нужен.

– Вас хочет видеть лейтенант Дикон, – сообщает он. – Это важно.

– Вы теперь в кавалерии на посылках?

Фортц ухмыляется:

– Просто малек помогаем. Мы ведь одна команда.

Я велю себе не паниковать. Ронни добродетельней Робокопа, а я сегодня еще ничего плохого не делал.

– Скажите ей, что я позже буду в клубе, пусть зайдет.

– Не, – возражает Фортц. – Она отправила нас подвезти вас, ясно?

В моем воображении конверт сияет сквозь ткань моего пиджака.

– Какого рода это приглашение? – спрашиваю я, будто бывают такие приглашения по-хорошему.

– Думаю, это навроде дегустации пончиков, – заявляет Фортц, и его мелкие черты трясутся от радости, будто остатки желе на дне миски. – Ну, заберетесь вы на заднее сиденье или мне пора задуматься почему?

Кригер прекратил попытки выбраться из машины, и по его плечам видно, что он дуется.

– Ладно, забираюсь. Только скажите своему партнеру, чтобы не стрелял в меня. Это не я запер его в машине.

Фортц закатывает глаза, говорящие о капризных отношениях с партнером, подпорченных годами перебранок в наружном наблюдении из-за кофе не того сорта.

– Вот думаю, не пристрелить ли мне его самому, а повесить на вас. Как оно вам?

Он усаживает меня на заднее сиденье, все еще подхихикивая.

Отморозки. Клоуны все до последнего. Я где-то читал, что «фараоны» вырабатывают макабрическое и неуместное чувство юмора, только чтобы выжить на такой работе, но мне кажется, что по большей части эта склонность таится где-то у поверхности, только и дожидаясь случая выскочить на белый свет. Как тролль в темном колодце.

Кригер не тешит взор даже сзади. У него на затылке торчат этакие причудливые колтунчики, будто сальные сталактиты, а воротничок впивается в жирную шею, что диковинно, потому что остальные части тела у него тощие, как спички.

Пока Фортц ведет, Кригер сидит скрестив руки и излучает ледяные флюиды. Фортц мирится с этим минуты две, а затем…

– Да брось ты, – говорит он, склоняясь, чтобы дать легкого тумака партнеру по руке. – Дерьмо с гидрантом – это ж смешно! Да и подъехать туда не хухры-мухры. «Талладегские ночи» [21] , чувак.

«Выдал – получи», – думаю я.

Кригер отмахивается от тумака.

– Смешное дерьмо? И сколько раз ты собираешься его проворачивать? Мне до смерти обрыдло колотиться в дверь. Ты знаешь, что у меня клаустрофобия, Фортц, жопа ты такая?

– Само собой, знаю. Потому-то и озвезденеть как смешно.

Как бы мне ни хотелось считать этих парней полными идиотами, я должен уйти в глубокое отрицание, чтобы не расслышать в их перебранке сходства с нашими с Зебом пикировками на ежедневной основе. Это малость угнетает.

– Эй, мужики, – старательно разыгрывая веселье, говорю я. – Вы правда хотите, чтобы гражданское лицо выслушивало ваши семейные разборки?

Кригер разворачивается, сунув руку между подголовником и сиденьем. Я невольно замечаю в его кулаке тазер и мигающий зеленым огонек заряда.

– Нет, – бросает он. – Пожалуй, не хотим.

И стреляет мне в грудь, окрасив для меня вселенную в цвет электрик. Сквозь неоновое сияние я еще слышу, как голос Кригера произносит:

– Олух сам напросился.

Интересно, кто этот олух?

Итак, я, утратив подобие какого бы то ни было достоинства, дергаюсь в конвульсиях на заднем сиденье полицейского авто, а поскольку нить повествования сплетает искренне ваш, традиция требует в этом месте дать поток сонных образов, а может, краткую ретроспективную вспышку. Набросать пару абзацев, навести лоск на предысторию. Прекрасная пресс-перктива, правда? Не считая того, что я вроде как не могу отключиться полностью.

Это дьявольски типично. В Ливане мы ради прикола время от времени «тазили» друг друга. Обхохочешься, правда? Послать пятьдесят тысяч расслабляющих мочевой пузырь вольт через парня посреди его еженедельного телефонного звонка своей невесте. Как же мы ржали! Это продолжалось не один месяц, пока штаб-сержанта не хватил сердечный приступ до такой степени, что он отправился в почетную отставку на родину, не пользуясь правой ногой. Суть тут в том, что меня поджарили дюжины раз, не вырубая меня напрочь. В точности как сейчас.