Андрей Павлович покинул кабинет, заперев его на ключ. При виде начальника два таджика, вяло возившие тряпками по полу в зале для ожидания, тут же стали изображать неугомонное усердие и добросовестность: тряпки залетали, по воздуху, словно призраки, а перепуганное ведро с грохотом и дребезгом опрокинулось, разлив восемь литров грязной воды на линолеум и замочив ботинки управдома. Андрей Павлович брезгливо вытянул ноги из лужи и строго спросил:

— Огородили участок у 16-ого дома, там снег с крыши вот-вот рухнет?

Таджики что-то испуганно залопотали по-своему, отчаянно жестикулируя. Так они всегда делали, когда манкировали своими обязанностями. Мол, не понимаем, что вы там городите, а мы тут трудимся вовсю.

— Смотрите, бля, чтобы к утру провели ограждение. И повесили листовку, чтоб машины там не ставили. И не делайте, бля, вид, что не понимаете. Кровельщики забюллетенили, как всегда, как работа. Если кому на голову сорвётся, отвечать вы будете. И не сделаете к восьми — в ФМС отправлю. Завтра же. Желающих на ваше место хватает. Ну хотя бы подвал в тридцать втором забили, как я велел, бля?

— Дя-дя! — интенсивно замотали башками таджики, демонстрируя лояльность и героическую победу на трудовом фронте.

— Ну хоть что-то… Проверю, — зыркнул грозным взглядом из-под кустистых бровей Андрей Павлович и решил, что и вправду надо бы сделать крюк, чтобы посмотреть, как таджики заколотили подвал стоящего на отшибе дома. До него не дотягивалась районная теплосеть, и поэтому там была своя котельная. Вот рядом с ней, поближе к теплу, и норовили приткнуться многочисленные бомжи (бездельники-отребье-мудаки-жопы, — как переводил сию аббревиатуру Андрей Павлович). С других мест участка домоуправления их удалось давно изгнать, а вот отсюда… То одну дыру найдут, то другую, а недавно обнаглели настолько, что взломали дверной замок…

Вечерело быстро. Белёсое небо начинало темнеть, словно из него пылесосом вытягивали свет. Андрей Павлович неторопливо вышел на улицу, зябко поёжился, привыкая к холоду, поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и отправился в конец улицы. Он обошел стороной, ближе к мостовой, 16-ый дом, с крыши которого смертельным козырьком нависала спёкшаяся снежная глыба, и направился дальше, мимо череды ничем не примечательных зданий, к тридцать второму. Тот стоял поодаль, за садом, где родители и собачники округи, разделив меж собой территорию временными интервалами, выгуливали своих питомцев.

Дверь была заделана на славу. Забита досками сначала вдоль, затем поперек, потом еще крест-накрест. Не дай Бог понадобится что в подвале — тем же таджикам придется отдирать — провозятся мама не горюй. Конечно, бомжам это не преграда, но времени для взлома понадобится больше. Добросовестные граждане всегда с удовольствием сообщат, что к ним вновь подселяются непрошенные соседи. И тогда будет время свистнуть таджиков и разогнать бомжей нах. И даже сонная милиция поспеет на место преступления до окончания взлома. И бомжи это понимают, не до конца еще мозги пропили. Уйдут на вокзалы, залягут в больницы, рассосутся по другим районам, где управдомы не так добросовестны. Если же опять вернутся, что поделаешь, придется ставить железную дверь, такую им взломать невпротык будет. А для верности подпустить к жильцам домофонщиков. Но может, обойдётся и так…

Сейчас у тридцать второго слонялся один только старый бомж — Егорыч. Он пьяненько хныкал и тихо ныл, что все его вещи остались в подвале. И неведомо к кому обращаясь, он торжественно заверял, что найдет управу на управдома. Что хоть он и нищий, а нельзя вот так обворовывать хорошего человека, прикрываясь неограниченной властью. Это только кажется, что власть неограниченная, а если долго-долго на нее смотреть, так что в глазах рябить станет, то можно границу и разглядеть. Только постараться очень нужно. И нехорошо красть у того, кого и так все, кто может, по жизни уже сто раз обворовывали. Грех это, грех, а всё потому, что про Бога забыли.

Андрей Павлович цыкнул на Егорыча, отогнал его от дома, сказал, чтобы шел греться к метро, на чужой участок, а сам направился обратно, к началу улицы, где была остановка автобуса. Когда он проходил мимо шестнадцатого дома, кусочек нависавшей над тротуаром снежной глыбы откололся и предупреждающе упал у самых ног Андрея Павловича. Тот отступил на мостовую, сделал ещё шаг назад, вглядываясь в крышу — надо бы, наверное, вернуться в управление и самому оградить опасную территорию, — и тут его что-то сбоку ударило, заметало, ослепило и Андрей Павлович провалился в беспамятство.

— 2 —

Водитель

Шеф сегодня опять припозднился, но совсем немного. Гонял весь день по очистным сооружениям, затем в контору, а там еще по семи или восьми адресам, нигде надолго не задерживаясь, и сейчас, когда работа уже подошла к концу, мог бы вполне отпустить Петюньку. Так нет, отвези его теперь домой, машину поставь в гараж, вымой, и завтра будь на работе без десяти восемь. И никаких тебе профсоюзов, и никакого тебе нормированного рабочего дня. Хорошо хоть к любовнице лыжи не навострил. Впрочем, если бы он к ней не на машине, а на лыжах поехал, Петюнька бы ничуть не возражал, а то ведь каждую неделю, хотя бы да раз, используя служебное положение, служебную машину и служебного шофера, начальничек заставляет до ночи его, Петюньку, дежурить у двери подъезда очередной пассии. Подшефной мать ее за ногу. Можно подумать Петюнька дал обет воздержания, и ему самому не хотелось бы по девкам побегать, э-эх! В качестве компенсации шеф разрешил закурить в салоне, и сам задымил, только окно не опустил. Он мёрзнет, и хочет, чтобы Петюнька проветривал со своей стороны. Ну что ж, окно открыть не проблема. Но что это? Чёоооооорт!