Я пожал плечами. Он откинулся на спинку стула и захохотал.

— Стало быть, уходишь куда глаза глядят? Настолько ненавидишь Банк?

Я нерешительно кивнул. Пессимист подавил зевок.

— Не могу сказать, что ничего не подозревал. Я удивлен, что ты тянул целый месяц после сцены в копировальной.

— Ты меня извини.

— За что тебе извиняться?

— Что бросаю тебя вот так…

Пессимист вытаращил глаза:

— Мямлик, хватит нести чушь. Ты и сам в это не веришь.

Он поднялся со стула и снял пиджак с вешалки.

— Ты куда? — спросил я.

— Не ты, а мы. Пошли, у нас осталось важное дело.

Мы спустились на первый этаж, пересекли вестибюль, сбежали по лестнице до самой нижней ступеньки и вошли в Упадочную Пивную — тесную сыроватую забегаловку в полуподвальном этаже нашей башни. Барменша, толстомордая блондинка, подошла, переваливаясь, как утка.

— Джентльмены?

— Несите что у вас есть из бочки, — сказал Пессимист, доставая бумажник и подмигнув мне.

Засим последовала редкая дневная пьянка, декадентское настроение которой усиливала вселенская тоска, обитающая тридцатью двумя этажами выше. Четыре пинты, и мы уже сравнивали боевые отметины, полученные под началом Британского Чокнутого и Сикофанта. Шесть пинт, и мы наперебой вспоминали о лучших днях Союза Четырех, с Клайдом и Юным Почтальоном. Восемь пинт, и мы едва могли сидеть, пьяные в г…

— Ты мне скажи, почему мы сразу не смотались отсюда, когда срыл Почтальоша? — пьяно допытывался я.

— Что я могу сказать… — Пессимист рыгнул и чокнулся со мной кружкой. — Ты вдохновляешь людей на подвиги, Мямлик.

— И на алкоголизм.

Мы снова чокнулись.

— Наверное, потрясающее ощущение — вырваться отсюда на свободу?

— Я еще не прошел через вращающиеся двери, — икнул я.

— Все равно, последние метры перед финишем.

Пессимист заказал нам пятый поднос. Мы глубокомысленно дули пиво, когда меня осенило.

— А что тебя-то здесь держит? Ты же умный парень, не клинический псих, как остальные. В два счета найдешь другую работу.

— Не псих клинический? Спасибо, Мямлинька, за комплимент.

— Нет, серьезно, почему бы тебе не поискать что-нибудь за пределами инвестиционной индустрии? Говорю тебе, отсюда прямая дорога в психушку.

Пессимист кивнул, задумчиво потягивая пиво.

— Чистый садомазохизм, согласен. Но взгляни на это под другим углом: инвестиционные банки — тренировочный центр новобранцев корпоративного мира. Кто, поварившись здесь, захочет работать с девяти до пяти, занимаясь какой-нибудь туфтой?

Наступила пауза.

Пессимист высосал последние капли из кружки и сказал:

— Обо мне не волнуйся, я справлюсь.

Накинув пиджак, он утер рот.

— Ну что, как ни заманчиво провести здесь остаток дня и напиться до бесчувствия, время возвращаться на эшафот. Пойдешь наверх?

— Нет, я все свое уже забрал.

Пессимист недоверчиво покачал головой:

— Неужели ты действительно уходишь отсюда?

— Да, я действительно отсюда ухожу.

— Офигеть!

— О да.

По лестнице мы поднялись в вестибюль. Наступил неловкий момент, когда не знаешь, что сказать на прощание, поэтому мы молча крепко пожали друг другу руки и обменялись легкими хлопками по спине. Когда Пессимист повернулся к лифтам, я его окликнул:

— Подожди.

Я полез в карман, вытащил шар из разноцветных резинок, который делал целый год, и бросил Пессимисту:

— Держи на память.

— Ах-х-х, — проворковал тот, подбрасывая сувенир на ладони. — Ты передал мне свой счастливый шарик. Щедрость Мямлика не знает границ!

— Слышишь, ты не пропадай, что ли.

Он кивнул, обещая не пропадать. Мы постояли еще минуту, и Пессимист, покачиваясь, направился к лифтам. Я остался один. Мне остро не хватало какой-то торжественности момента — трубного ангельского гласа или хоть финала вагнеровского «Полета валькирий». Стоя среди хромированного металла, мрамора и цветочных композиций, я изо всех сил старался ощутить эйфорию, выдавить ее из пор кожи, но бесполезно: наступило какое-то онемение чувств.

Однако, толкнув вращающиеся двери и выйдя на залитую солнцем улицу, я недолго размышлял о случившемся. Мне было двадцать четыре года, меня почти не коснулась банковская гниль, и я стоял на пороге перемен.