Шрифт:
Удивительно, но все получилось; нудный голос надменно произнес: «Это автоответчик Роберта Хендрикса…»
Одно сообщение меня заинтриговало.
«Приветствую вас, доктор Хендрикс. Я Тим Шортер. Мы не знакомы, но мой брат женат на вашей давней знакомой. Вы позволите пригласить вас на ланч в мой лондонский клуб? Надеюсь, скоро приеду в Лондон, побуду там недельку-другую».
Тем же вечером незадолго до ужина Перейра принес в библиотеку еще одну желто-бежевую папку
– Здесь кое-какие бумаги и снимки, – сказал он. – Давайте начнем вот с этого фото.
Я уже привык к неторопливому укладу здешней жизни, к тому, что мой хозяин склонен притормаживать, отвлекаясь на посторонние предметы, и столь стремительное развитие событий застигло меня врасплох. Я почувствовал себя уязвимым: прямо сейчас придется заново выстраивать защитные барьеры…
Фотография была времен той войны, коричневая, на толстом картоне, с узенькими белыми полосками по краям в качестве рамки. Запечатлены двенадцать человек, на заднем плане круглая палатка. На лицевой стороне внизу надпись чернилами: «Под Армантьером. Март 1916». Я перевернул снимок, прочел список: «Хендрикс, Барнз, Бирд, Уайзмен, Макгауан, Фронт, Холленд, Хогг, Трелор, Престон, Кемпбелл, Роу».
До этого я видел всего два снимка отца, но сразу его узнал. Высокий лоб и широко расставленные глаза, такие же, как на домашних снимках. Здесь, в компании других бойцов, он приосанился, на лице замерла улыбка. Возможно, эту молодцеватость солдатам придавала военная форма. Присмотревшись, я обнаружил, что почти у всех улыбки неестественные, для фото. Одни позируют терпеливо, другие не понимают, зачем это нужно.
Наверное, целую минуту я смотрел в отцовские глаза. Было такое чувство, что наконец-то мне удалось подловить его, увидеть на миг живым. Какой молодой…
Я молча протянул снимок Перейре.
– Хорошие были ребята, – сказал он.
– Это вы их фотографировали?
– Нет, мой заместитель, Уэйте.
– Лица вообще-то веселые.
– Это понятно, фронтовое братство. Но они действительно были верными товарищами. При этом не забывайте, ребята входили не в «товарищеский батальон», ну, знаете, из тех, что комплектовались из соседей или сослуживцев. Наши – добровольцы, раньше знакомы не были, их свела война. Всего через несколько дней вот он, – Перейра ткнул пальцем в одного из парней, – ценой собственной жизни спас вот его. – Перейра снова ткнул пальцем в фото.
– И спасенный назавтра же обзавелся новым лучшим другом.
– Мы намеренно старались лучших друзей не заводить. Отца вашего я знал не очень хорошо, я уже это говорил. Он был как бы сам по себе, замкнутый. Думаю, у него возникали свои мысли по поводу войны, пока она тянулась.
Были у Перейры и другие снимки, тоже не совсем четкие. Среди запечатленных теоретически мог быть и мой отец. В группе роющих окопы, или верхом на серой лошади, или возле примуса, разогревающий консервы из пайка. Судя по деталям, окопы предназначались не для стрельбы, а скорее для отдыха. Поэтому в атмосфере ощущался даже легкий налет озорства.
– Я вел тогда очень подробные дневники, – сказал Перейра по пути в столовую. – Если угодно, можете почитать. Попрошу Полетту принести вам эти тетрадки. Может, там что-то еще про вашего папу, до чего я пока не добрался.
Все принесенные фотографии я с огромным удовольствием изучил, но мало что мог о них сказать. Перейра явно был обижен моей сдержанностью. И даже солдатское фото отца не вызвало бурного отклика, не принесло мне ни удовлетворенного облегчения, ни нового понимания. Вообще-то снимки подействовали на меня, но странным образом: забрезжили в памяти события из моего собственного военного прошлого. А ведь я считал их канувшими в небытие. Что-то невнятное проскальзывало во мраке, подобно обитателю недоступных глубин, которого никак не могут рассмотреть и изучить океанологи.
Под вопрошающим взглядом Перейры я чувствовал себя неловко, как будто обманул его ожидания. Я не считаю нужным засыпать хозяина дифирамбами, расхваливать каждое блюдо, каждый бокал вина, называть шедевром каждую картину на стене. Хотя именно так принято делать. Однако существуют элементарные нормы вежливости. Старик позвал меня к себе, предоставил кров и стол…
Я собрался с духом и произнес:
– Очень для меня необычно… что он в солдатской форме. Сразу вспоминается собственная служба.
– Это я предвидел, – сказал Перейра. – Ведь у вас в книге есть кое-какие любопытные фрагменты из фронтового периода.
– Разве? Большинство читателей увидели в ней манифест новых веяний. Тогда в моду входила «антипсихиатрия» [17] . Люди восприняли мою книгу не как воспоминания, а как спор с устаревшими догмами.
– И были совершенно правы. Но ведь кое-что можно вычитать и между строк.
У меня засосало под ложечкой, заломило глаза и виски.
– Почему вы не рассказываете мне о том, что случилось? – сказал Перейра. – Это произошло во время войны?
17
Направление, представленное рядом теорий, сторонники которых не признают психических заболеваний и считают психиатрические диагнозы и лечение насилием над индивидом. Антипсихиатрические теории были весьма популярны в 1960-е гг.