— Что нашли на убитом? — спросил Гард сержанта.

Сержант достал из нагрудного кармана шпаргалку:

«Бумажник с восемьюстами четырнадцатью кларками, авторучку „паркер-1100“, чековую книжку, носовой платок, машинку для стрижки ногтей, связку ключей на платиновой цепочке длиной тридцать два сантиметра, записную книжку в крокодиловом переплёте, пачку сигарет „Космос“, газовую зажигалку „Ронсон“, зубочистку в виде серебряной шпаги и шесть визитных карточек».

Гард удивлённо вскинул брови:

— Визитные карточки? Покажите.

Сержант полез в кабину, достал портфель и долго в нём рылся. Наконец протянул Гарду маленький белый прямоугольник с золотым обрезом.

«Чарлз Фицджеральд Крафт-младший», — прочёл Гард изысканную каллиграфическую вязь, — сенатор, президент компании «Всемирные артерии нефти». — Гард задумчиво свистнул. Очень немногие знали, что этот свист — признак наивысшего удивления Гарда, потому что очень нелегко было удивить комиссара.

Он услышал шаги за спиной, оглянулся и увидел Таратуру, хмуро шагающего рядом со знаменитым киноактёром Юмом Рожери. «Кого он ведёт, болван? — подумал Гард, но тут же опять спохватился: — Всё верно, всё правильно. Вот, чёрт, не могу привыкнуть…»

— Скажите, Остин, — спросил Гард бродягу с лицом киноактёра, — вы знаете этого человека? — Гард показал глазами на носилки с трупом.

Остин взглянул и быстро шагнул вперёд, к носилкам. Потом медленно опустился на колени. Его глаза, не отрываясь, смотрели на лицо покойника, и столько тоски, столько боли и неизбывной жалости было в этих глазах — глазах знаменитого Юма Рожери, великого актёра, который всё-таки никогда не мог бы так сыграть человеческое горе.

— Это я, — не сказал, а коротко выдохнул он. — Это я, комиссар…

Гард отвёл Таратуру в сторону:

— Вы знаете, кто лежит там с лицом Остина? Чарли Крафт. Да, да, тот самый сенатор Крафт-младший. Грейчер порвал цепочку… Бедняга Остин, он теперь уже никогда не вернёт себе своё лицо! Но вы понимаете, что Грейчер начал игру ва-банк? Он полез наверх, на самый верх. Он ищет зону, недоступную нам. Но он плохо знает меня. Два убийства — серьёзная штука, такие вещи я никогда никому не прощал. Необходимо поставить в известность президента.

И тут они услышали тихие горькие всхлипы. Упрятав чужое лицо на груди покойного, Уильям Остин, бродяга и нищий, плакал над трупом Чарлза Фицджеральда Крафта-младшего, мультимиллионера. Он был единственным человеком, который оплакивал могущественнейшего из нефтяных королей. Но он не знал об этом.

Доклад комиссара полиции президенту звучал сухо и казённо. Гард сам это чувствовал. В Доме Власти, среди строгих тёмно-коричневых стен, перед овальным столом с флажком президента, иначе и не звучали даже самые невероятные доклады. Они не могли вызывать здесь ни делового сочувствия, как в полицейском управлении, ни живого интереса, как у нормального уличного прохожего, ни вопля, как у обитателей виллы «Красные листья».

— Ясно, — сказал президент, когда Гард кончил. — Что вы думаете об этом, Воннел?

Министр внутренних дел, сидевший в кресле с видом дремлющего филина, неопределённо покрутил пальцами:

— Необходима осторожность.

— Именно, — сказал президент.

— Следует хладнокровно взвесить, — сказал Воннел, ещё более удаляясь от необходимости решать.

— И учесть последствия, — добавил президент.

— А также реакцию сената и общественного мнения, — поддакнул Воннел.

— Вопрос следует рассматривать не только с юридической стороны…

— С моральной, разумеется, тоже, — вставил Воннел.

— Совершенно согласен. Ничего нельзя упускать из виду.

— Разрешу себе высказать такую мысль, — храбро начал министр, и президент с интересом посмотрел на него. — Неотвратимость справедливости содержится в самом движении справедливости!

Президент перевёл свой взгляд на Гарда и полувопросительно произнёс:

— Неплохо сказано, а? Как раз для этого случая.

Гард не пошевелил ни единым мускулом.

— Весьма рад, что вы поддерживаете мою точку зрения, господин президент, — сказал Воннел.

— Так какое будет решение? — спросил Гард, возвращая государственных деятелей к действительности.

Они задумались.

— Решение должно быть безупречным, — сказал наконец Воннел.

— Абсолютно верно! — обрадовался президент.

— И государственно оправданным, — сказал Воннел.

— Разумеется.

— В духе наших христианских и демократических традиций…

— О которых, к сожалению, не всегда помнит молодёжь, — добавил президент, в голосе которого появились наставительные нотки. — Молодёжь нужно воспитывать!