— Будем вместе ужинать. У меня есть борщ, вскипятим чай…

Ужинать так ужинать.

— У нас тоже кое-что есть, — сказала Пересветова, открывая свой чемоданчик. И достала две банки консервов, колбасу, полбуханки хлеба, печенье.

— Ого! Живем, — обрадовался Жуков, которому давно хотелось есть.

— Помоги-ка мне, Игорь, накрыть на стол, — обратился хозяин к Жукову запросто.

— Давайте уж лучше я займусь этим, — Пересветова встала.

Старичок принес ей передник:

— Наденьте, пожалуйста. Это дочкин.

За ужином хозяин завел беседу о театре — сам он, оказывается, старый артист и режиссер. Разговаривать на эту тему ему пришлось в основном с Пересветовой, которая знала многие спектакли, видела на сцене известных актеров. Жуков иногда поддакивал, ловко перефразируя то, что уже было сказано. Вадим безнадежно молчал. Его бросало в жар. Горела только одна щека — с той стороны, где сидела Пересветова.

Хозяйской дочери так и не дождались. Ушли из гостеприимного дома с наступлением сумерек.

— Когда это вы успели столько увидеть и услышать? — спросил Вадим.

— Я ведь уже большая, — отшутилась Пересветова. Потом пояснила: — До войны, еще девочкой, я бывала с папой в Москве, в Одессе, в Минске. Он любил театр и меня воспитал в том же духе.

— А кто ваш папа?

— Был работником потребсоюза. Образования имел мало, а понятия много. — Пересветова только вздохнула, сказав: — Во время войны был в партизанах. Не вернулся.

Шли некоторое время молча. Неудобно было после ее слов продолжать разговор об искусстве, но она сама его возобновила.

— Когда ваш полк и наш "Редут" стояли под Ленинградом, мы тоже не терялись: ездила в Мариинку, в Пушкинский, в музкомедию. А летчиков не отпускали, наверное?

— Почему же? Пускали… — Вадим не договорил. Время и возможности были. Только использовали они их своей летунской ватагой не в том направлении. Болтались без толку. Теперь совестно.

Ехали из города уже затемно. Дорога пустовала, и шофер гнал машину быстрее, чем днем. Вдруг остановились, не доехав до своего села. За бортом послышались голоса Пере-световой и шофера.

— На минуту забегу в хату — и поедем. А нет, так топайте все пешки!.. — бубнил шофер.

— Не выдумывайте! Я вам запрещаю отлучаться, — говорила Пересветова.

— Да ладно, товарищ лейтенант. Чего уж там…

Зосимов и Жуков выпрыгнули из машины. Лунный свет серебрил накатанную гравийку. К дороге жались домики небольшого поселка. Туда и порывался шофер, его крупная, ссутулившаяся фигура темнела уже за кюветом.

— Вернитесь! — потребовала Пересветова.

Солдат перешагнул кювет обратно, но к машине не подходил.

— В чем дело, что за шум? — спросил Зосимов, готовый броситься хоть в драку, если надо помочь Варваре Александровне.

— А вам какое дело? Пассажиры — ну и пассажирами сидите в кузове, — развязно отозвался шофер.

Вадим шагнул к нему с решительным видом. Неповиновение офицеру! В командировке! Да тут за пистолет можно взяться, но навести порядок.

Пересветова остановила Вадима, взяв под руку и сказав вполголоса:

— Не надо его злить, а то он станет еще больше куражиться.

Она попросила обоих офицеров отойти в сторону, причем просьба была высказана категорическим тоном. Вадим с Жуковым стали закуривать.

— Так поехали, — обратилась она опять к шоферу. — Я жду, когда вы сядете за руль.

Шофер негромко выругался — так, чтобы его услышали и в то же время можно бы отказаться от грязных слов, если что…

Пропустив мимо ушей брань, Пересветова раздельно сказала:

— Вы можете меня не уважать как женщину. Но обязаны уважать как офицера и повиноваться. Если не сядете за руль — трибунал вам обеспечен.

После недолгого раздумья шофер вернулся к машине. Он сердито сопел, как медведь, которого загоняют в клетку. Дверца кабины захлопнулась за ним с лязгом.

Пересветова подошла к своим спутникам — по-девичьи тоненькая, хрупкая. Ее побледневшее лицо при лунном свете казалось прозрачным.

— Пока мы были в городе, он успел выпить, — тихо рассказывала она. — И представляете: ни в одном глазу! Только в пути я учуяла запах перегара. А здесь остановился, захотелось ему добавить.

Вадим предложил: