Уже гораздо позже, ближе к вечеру, когда схлынула первая сладкая пелена-истома, и когда он уже вдоволь поиграл-пообщался с полуторагодовалыми Петькой и Катенькой, Егор спросил у жены, ласково касаясь её нежного плеча:

— Саня, а почему утром, когда я приехал, ворота были открыты?

— Тебя ждали, родной! Князь Ромодановский, Фёдор Юрьевич, ещё два дня назад сообщил, что прибывает обоз-поезд царёв. Я и попросила Фёдора Голицына выслать кордоны вперёд. Так что мы знали обо всех ваши передвижениях, к встрече готовились… А преображенцы твои, Саша, просто молодцы! Помогали мне весь этот год во всём. И я к ним в полк часто наезжала с царевичем Алексеем…

— Даже так, с Алексеем? — удивился Егор.

— Как же иначе, сердечко моё? — довольно улыбнулась Санька. — По царскому Указу ты один из многих, кому поручено участвовать в воспитании сынка царского. Ты был в отъезде дальнем, так я заменяла тебя, как и положено любящей и верной жене… Уговорила царевну Наталью, сестру Петра Алексеевича, вот и ездили втроём в полк Преображенский. Алексей Петрович уже научился метко стрелять из пищали и ружей, шпажным и сабельным боем много и усердно занимался…

— Молодец ты у меня! — одобрил Егор. — А ещё чем занималась полезным?

— Ещё? Языкам обучалась: французскому, английскому, немецкому, итальянскому, испанскому — только чуть…

— Ого!

— Ещё у доктора Жабо училась — премудростям медицинским. Не одна — с другими Сёстрами Милосердными. И роды сложные помогали ему принимать, и при операциях разных. Воспалённые кишки вырезали из животов, ноги-руки отпиливали почерневшие… Теперь я на Службу сёстринскую не принимаю кого попало. Заставляю обучаться сперва, экзамены (как мсье Жабо говорит) сдавать. Думаю вот школу открыть медицинскую, для Сестёр будущих…

Егор смотрел на жену и не находил слов. Санька похорошела просто несказанно: немного похудела лицом, постройнела фигурой, талия — почти как до родов, а глаза голубые, огромные — ещё умней стали, ещё родней…

Было только одно непреложное и сильнейшее желание: схватить эту неземную красавицу в свои крепкие объятия и зацеловать до смерти…

Уже после полуночи, чувствуя, что сейчас крепко уснёт, Егор вспомнил:

— Саня, я же там привёз растений всяких — саженцы деревьев и кустов, черенки цветочные. Надо же с ними что-то сделать. Что-то, правда, сломалось по дороге, что-то засохло…

— Я уже распорядилась, милый! — нежно и сонно проворковала жена в ответ. — Слуги всё, что уцелело, уже прикопали временно, на огороде. Потом постоянно пересадим — в нашей с тобой Александровке, любезной сердцу…

На следующий день он не утерпел, заехал на часок-другой в свой Преображенский полк. С женой Санькой и заехал, с которой даже на короткое время расставаться и разлучаться не хотел…

— Александр Данилович, радость-то какая! — искренне обрадовался приезду полковника Фёдор Голицын, вскакивая с полкового барабана, сидя на котором, он наблюдал за мушкетными стрельбами. — О, Александра Ивановна, наш ангел-хранитель! Позвольте ручку поцеловать! Прибыло вчера от батюшки вашего, Ивана Артемича, две телеги с мылом. Благодарны премного…

— Это мы с отцом на паях открыли фабрику мыловарную, — объяснила Санька. — Ты же мне денег много оставил, с избытком. Вот и поставили фабричонку в слободе Долгопрудной. Для полка Преображенского мыло отпускается почти бесплатно, со скидкой половинной…

Провели пробные стрельбы — новыми гранатами, начинёнными хитрым зажигательным составом.

— Это полковник Брюс прислал с оказией два бочонка со смесью и инструкцию подробную: как гранаты той смесью правильно начинять, — пояснил Голицын.

— А где сейчас сам Яков? Когда вернуться собирается? — спросил Егор.

— Отписал, что месяца через два-три. Мол, не всё ещё нужное — по части химической — успел прикупить в Европах…

Испытуемые гранаты взрывались только через раз, но пламя поднималось высоко и пылало жарко.

— Очевидно, Брюс смешал порох, белый фосфор и порошок серы самородной, — предположил Егор. — А вот корпус гранатный, брат Фёдор, толстоват! Дай команду, чтобы растачивали больше, усердней…

В четверг он прибыл в Преображенский дворец, как и было велено — незадолго до начала обычного завтрака, положенного этикетом. Вылез из кареты, приобретённой Санькой во время его отъезда в Европу у кукуйских умельцев, не торопясь, прошёлся по изумрудной лужайке, вошёл в просторную беседку, отведённую в жаркое летнее время для приёма трапезы.

В беседке, за длинным нешироким столом, уже сервированным (европейской посудой) для предстоящего завтрака, сидели Лефорт и князь-кесарь Ромодановский, беседовали о чём-то негромко и заинтересованно. Причём Фёдора Юрьевича было сразу и не узнать: в иноземных бархатах и кружевах, в парике цвета воронового крыла, с бритым подбородком. Только усы оставил князь — по-татарски, крутой длинной подковой.

«Странное сочетание — европейский костюм и усы татарские!» — усмехнулся про себя Егор, но вслух говорить ничего такого не стал, поздоровался вежливо и уважительно.