— Удивить надо османов! — словно поцарапанная грампластинка, басом забубнил Возницын. — Если их сильно поразить, то они на всё готовы! Восток — дело тонкое…

В фелюгу, кроме Егора и Бровкина, уселись два переводчика посольских, по фамилиям Лаврецкий и Ботвинкин.

— Какими языками владеете, толмачи уважаемые? — строго спросил Егор.

— Турецким, персидским, арабским — оба владеем, — сообщил Лаврецкий.

— А европейскими — какими?

Ботвинкин, явно смущаясь, промямлил чуть слышно:

— Я по-аглицки могу, немецкий знаю немного, французский…

— Ну, вот и ясна диспозиция наша! — обрадовался Егор. — Я говорю на английском языке, поручик Бровкин — на немецком, Ботвинкин переводит это всё на русский, а Лаврецкий, в свою очередь, на турецкий… Блеск полный!

— Солидно получится! — одобрил Алёшка. Лаврецкий, удивлённо подёргав себя за длинный ус, нервно откашлялся и спросил нерешительно:

— А зачем всё это, господин генерал-майор? Я хотел сказать, что сложно оно как-то…

— Так надо, любезный мой! — Егор, входя в предстоящую роль, надулся от важности, презрительно подрагивая уголками выпяченных вперёд губ. — Не вашего ума это дело! И вообще, запомните хорошенько: меня зовут — сэр Александэр, я лорд и пэр английский, а поручика Бровкина кличут — маркиз де Бровки, с ударением на слоге последнем… Запомнили, доходяги? Ну и ладушки! Так нас османам и объявляйте…

Фелюга плавно пристала к низенькому каменному причалу, где их уже ждали два важных османских чиновника: в красных кафтанах, с белыми чалмами на головах, на ногах турок красовались розовые атласные туфли — с длинными острыми носками, круто загнутыми вверх.

— Эй, толмачи хреновы! — тихо скомандовал Егор. — Первыми вылезайте на причал, а нам с маркизом руки подавайте, да кланяйтесь пониже, кланяйтесь…

Воспользовавшись помощью переводчиков, они выбрались на керченский берег, осмотрелись по сторонам.

— Смотри-ка, маркиз, какие у османов туфли знатные! — радостно оповестил (на языке английском) Егор. — Только в таких, должно быть, бегать очень уж неудобно…

— Это точно, сэр Александэр! — поддержал его (на немецком языке) новоявленный маркиз де Бровки. — А бороды-то у них смешные, уписаться можно: у одного почти красная, а у второго и вовсе — оранжевая… Эй, Ботвинкин, мать твою! Этого не надо переводить! Представляйте нас, как предписывает этикет ихний, басурманский…

Лаврецкий и Ботвинкин по очереди, сменяя друг друга, разразились целым потоком непонятных цветастых фраз, причём создавалось устойчивое впечатление, что каждой пятой фразой была — «сэр Александэр», а каждой четвёртой — «маркиз де Бровки».

Егор достал из кармана сюртука громоздкий монокль в золотой оправе, сделал два шага вперёд, поднёс монокль к глазам и почти в упор уставился на краснобородого турка.

Тот от неожиданности чуть отшатнулся в сторону и что-то быстро-быстро залопотал — одновременно возмущённо и подобострастно, испуганно поглядывая на Лаврецкого.

— Чего надобно сему уроду? — оторвался от монокля Егор, сделав удивлённые глаза.

— Спрашивает, что ему передать высокородному Муртазе, паше турецкому.

— Что? — громко возмутился Егор. — Вели этой мартышке бородатой, чтобы немедленно отвёл нас к означенному Муртазе свинскому! Немедленно — я сказал! — гневно притопнул каблуком своей туфли по камням причала.

— Не полагается так! — испуганно зашипел по-русски Ботвинкин. — Турки не могут так сразу начинать прямые переговоры, сперва надо все процедуры соблюсти, этикет восточный…

— Ты что, сучий выползок, на непонятном мне языке разговариваешь? — Егор уже вошёл во вкус своей английской роли, даже шпагу свою со звоном несколько раз демонстративно бросил туда-сюда в ножнах. — А процедуры всякие, пусть они в задницы свои жирные запихают! Переведи ему, что я — личный друг королевы английской, а маркиз — сводный братишка короля французского! Переводи, кому сказано, на каторге сгною…

Через полчаса они уже предстали перед крохотные поросячьи очи высокородного Муртазы.

— Разрешите поинтересоваться, дорогой сэр Александэр, по каким делам вы направляетесь в Константинополь? — вежливо, но твёрдо спросил керченский паша на очень плохом английском языке.

— Личное дело — к самому Небесному Султану! — важно, гордо глядя поверх белоснежной чалмы мурзы, ответил Егор. — Торговое дело — на сотни и сотни тысяч гульденов. На сотни сотен тысяч гульденов! И большая их часть пойдёт в личную казну Небеснородного! Понял ты меня, паша Муртаза?

Турок очень сильно побледнел (личная казна Небеснородного — дело страшное, тут потерять голову бородатую — раз плюнуть!) и закивал головой: