— Государь милует злодеев! — радостно объявил Буйносов, и по его щекастой физиономии потекли частые счастливые слёзы…

Вечером за дружеским столом царь очень довольный сам собой, громко вопрошал:

— Что, хорошо я придумал? И своих людей проверил: у кого какая закалка, кто предан мне по-настоящему, а кто — только на словах сладких. Да и послам иноземным показал, что в России нынче не варвары живут кровавые… Пусть теперь весной наше Великое Посольство в Европах принимают с почестями, как равных себе! Вот и выпьем за это! До краёв наполняйте ваши чарки и чаши…

В конце застолья Егор поинтересовался у Ромодановского судьбой прощеных стрельцов. Князь Фёдор громко рыгнул и, печально вздохнув, ответил:

— По бумагам считается, что их отправили в Таганрог — возводить морской мол, за которым корабли смогут пережидать шторма осенние. То — по бумагам… Не, охранитель, уже на завтрашнем рассвете закопают мои люди стрелецкие мёртвые тела в овраге далёком, подмосковном. Пётр Алексеевич врагов своих не прощает, никогда…

После долгих раздумий Егор решил, что Санька должна непременно рожать в Москве. Рассуждал он примерно так:

«Да, воздух в первопрестольной тот ещё: дымно, чадно, навоз конский кругом, кучи нечистот — вперемешку с золой и недогоревшими углями — беспорядочно разбросаны по улицам. Это не говоря уже о трупном запахе — от гниющих тел повешенных воров и разбойников, которые месяцами болтаются в своих петлях, пока не превращаются в скелеты в обносках. Ещё очень сильно досаждают блохи, тараканы и клопы: сколько ни сторожись, сколько ни изводи их, всё равно снова появляются, наползают откуда-то, словно по мановению чьей-то волшебной палочки. В Александровке-то жизнь гораздо чище, приятней и сподручней: воздух — натуральная небесная амброзия, противных насекомых гораздо меньше, молоко парное — хоть коровье, хоть козье, свои свежайшие овощи и фрукты… Только вот ещё есть вопрос безопасности. Сейчас-то под Воронежем спокойно, никаких сообщений о крестьянских бунтах и восстаниях давно уже не поступало. Но планируется, что Великое Посольство пробудет за границей больше года. Целый год моя жена и дети будут находиться в заштатной деревне — под охраной всего пяти пожилых солдат? Нет, так не пойдёт! В Москве вот целый полк — будет с радостью и прилежанием присматривать за семьёй своего полковника… Да и доктора какие-никакие в Москве присутствуют, помогут — чем смогут, хотя, коновалы они все приличные, которые только и делают, что напускают на себя избыточную важность. Понтярщики дешёвые… Кстати, не задуматься ли нам о пенициллине? А что тут хитрого? В основе пенициллина лежит плесень обычная… Этого добра в России — завались, хоть ешь одним местом известным! Надо будет Брюсу сказать, пусть, бездельник, займётся на досуге…»

Жена поспорила немного — чисто ради приличия, но всё же согласилась переехать. В середине ноября, недели за три-четыре до родов, они окончательно перебрались в белокаменную. Ехали санным путём, по уже хорошо наезженному зимнику. Внутри возка была заботливо уложена толстенная лебяжья перина, возлежа на которой, Санька доехала до Москвы просто прекрасно, не испытав совершенно никаких затруднений. Более того, уже на следующий день она в сопровождении пожилой горничной-немки (Лефорт расстарался, выписал из самого Берлина) отправилась по купеческим торговым рядам — скупать самые различные ткани. В тот же вечер две специально нанятые опытные мастерицы были усажены за работу: изготовлять нехитрый детский гардероб. Егор тоже внёс свою посильную лепту, сделав развёрнутое предложение по широкому использованию марлевых, в данном случае — одноразовых (раз деньги позволяли) подгузников…

Понимая, что до родов остаётся совсем мало времени, он послал денщика за Карлом Жабо. Тут всё было совсем неоднозначно. По законам жанра француза следовало уже давно и совершенно безжалостно убить. Доктор сделал просимое: убедил Петра, что тому нельзя иметь никаких (и никогда!) интимных отношений с русскими женщинами, благодаря чему Егору и Саньке не пришлось бросаться в скоропалительный побег, шансы на успешность которого были минимальными… Но теперь француз был очень и очень опасен. Расскажи Жабо царю об этом наглом, хотя и элегантном обмане, тут такое бы началось, представить страшно… Но, видимо, душа у Егора ещё не успела окончательно зачерстветь в этом жестоком и безжалостном семнадцатом веке, вот он и тянул с отдачей соответственного приказа. И сейчас, принимая решение позвать Жабо в качестве врача, принимающего роды у своей жены, Егор понимал (пусть и на уровне подсознания), что тем самым он подписывает французу однозначное помилование…

Роды прошли успешно и спокойно, Санька держалась просто молодцом, беспрекословно выполняя все команды Карла Жабо: тужилась, когда было надо, сильно вдыхала-выдыхала, расслаблялась… Французу ассистировала пожилая немка из Кукуя, сама рожавшая в этой жизни более десяти раз, Егор же выступал сугубо в качестве взволнованного и нервного зрителя.

Выскочил первый ребёнок — крохотный, мокрый, красный, с чёрным пушком на голове.

— Девочка! Подвижная и здоровая девочка! — громко объявил Жабо, бережно обтирая младенца льняной простынкой.

Вторым, буквально через три минуты, вышел крепкий и толстощёкий мальчуган, счастливая Санька устало улыбнулась и попросила кваса…

Через три дня заехал Пётр — с поздравлениями и подарками, звонко расцеловал в щёки Саньку, облачённую во французский модный пеньюар нежно-персикового цвета, постучал по спине и плечам Егора, с интересом взглянул на лица ребятишек, мирно сопящих в своих колыбельках.

— Герр Франц предлагал специальные детские кроватки — кукуйской работы, — пояснил Егор. — Но жена настояла на обычных русских колыбелях…

— Мне так больше нравится! — упрямо заявила Санька. — Я троих своих младших братишек качала в колыбели, привыкла, чай…

Пётр подарил Саньке шикарное колье — старинной работы, с крупными разноцветными самоцветами, Егору — полковничью шпагу с золотой рукояткой и маленькую, золотую же, табакерку для нюхательного табака — со своим поясным портретом, вмонтированным в крышку и покрытым прозрачной эмалью.

— Как решили наречь младенцев? — прощаясь, поинтересовался царь.

— Петром и Екатериной, — ласково и нежно глядя на детские лица, ответила Санька. — Это муж так придумал…