— Мисс Гамильтон, — произнес он, официально поклонившись. Замолчав, он выпрямился, не зная, что сказать, как поступить дальше. Флер заметила, что и Карев с трудом владел собой. Видя его неуверенность, ей захотелось вывести графа из оцепенения. Все в ней, каждая ее частичка, стремилась к нему, жаждала его, ее глупое сердце так и не усвоило преподанный урок.

Карев не спускал глаз с ее лица.

— Вы больны? — вдруг спросил он. — Вы так похудели, такая бледная.

— Нет, я… — начала было Флер, но вдруг поняла, что если заговорит, то непременно расплачется. Она осеклась, покачав головой, еще ниже опуская глаза, чтобы не видеть его лицо, на котором отражалась борьба чувств.

Граф продолжал стоять перед ней в смятении. Казалось, он хотел поговорить с ней, но не мог подобрать подходящих слов. Наконец он вымолвил:

— Скоро я уезжаю из Лондона. На следующей неделе я возвращаюсь в Санкт-Петербург.

Слова его напоминали скорбный стук первого комка, брошенного в могилу на крышку гроба. Флер, вскинув голову, посмотрела на него. Глаза у нее высохли, она прогнала слезы, собрав последние силы.

— Вы закончили здесь ваши дела? — спросила она.

— Нет, меня отзывают. — Он помолчал. — Императору не нравится, когда кто-нибудь из нас задерживается надолго за границей. Не думаю… — Он снова осекся. — Не думаю, что мне когда-нибудь удастся вернуться.

Флер с пониманием кивнула.

— В таком случае желаю вам приятного путешествия, — проговорила она, протягивая ему руку. Она была удивлена спокойным тоном своего голоса. Рука ее, на удивление, не дрожала, какой образец твердости! Кому все это было нужно? Кому угодно, только не ей.

— Да, — произнес граф, не обращая внимания на протянутую руку. Он долго смотрел на нее отсутствующим взглядом. Как человек, только что переживший шок. Флер вспомнила, что такое же выражение в глазах она видела у одного ребенка, которого на улице сбил экипаж. Ей вдруг показалось, что он отогнал от себя какую-то навязчивую мысль, и на его лице появилось прежнее официально-вежливое выражение.

— Благодарю вас. — Взяв ее руку, он склонил над ней голову. Потом, выпустив ее, повернулся и медленно пошел прочь.

Вот и все, — промелькнуло в голове у Флер. Ее попытки сохранить внешнее спокойствие забрали у нее слишком много сил. Теперь она думала только об одном: куда бы поскорее скрыться, чтобы не упасть. Она хотела заставить себя пойти, но чувствовала, что не может сдвинуться с места, во всяким случае пока еще видела графа, видела, как он шел по коридору.

В конце его он все же обернулся. Перед тем как завернуть за угол, он бросил на нее долгий, обжигающий взгляд, и в его прекрасных глазах было столько горя, что в это мгновение собственное несчастье показалось Флер небольшой проходящей болью. Через секунду он пропал из вида и из ее жизни навсегда.

На следующий день Флер приехала домой в Чизвик на грани обморока. Она прожила там уединенно до конца лета, ограничиваясь прогулками по саду, или сидела на солнышке, как старушка или калека.

Это была настоящая болезнь, первый приступ горя, сменившийся потом долгим летаргическим сном. Лишь после этого начался медленный процесс выздоравливания. Мало-помалу Флер вернулась к своим повседневным делам, возобновила прежние занятия, стала снова читать, писать, шить, совершать верховые прогулки, заниматься благотворительностью.

Как это ни странно, но никто из окружавших, судя по всему, не заметил, что стряслось с ней. Все считали, что ее возвращение в деревню объяснялось переутомлением сумасшедшего вихря светской жизни. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон! Однажды ее навестил дядя Фредерик, чтобы убедиться, что она жива-здорова, потом Флер посетили еще несколько знакомых и соседей. Все они в один голос заявляли, что она прекрасно выглядит и что сельская жизнь идет ей на пользу.

Тетушка Венера писала ей обычные письма, полные последних новостей и имен. Тетушка Эрси присылала засушенные цветы и рецепт тоника, который рекомендовал ее любимый принц. Ричард нацарапал пару строчек о своих военных буднях и парадах, жаловался на маленькое жалованье и выражал удивление, почему ее не видно в городе, если она поправилась. Иногда между своими странствиями к ней заглядывал отец. Он приветствовал ее то энергично, то рассеянно, в зависимости от настроения в ту минуту, и не выражал никакого удивления по поводу того, что она пребывала в глуши, чего многие избегали.

Только старик Бакли, кажется, все понимал. Когда Флер стала затворницей в собственном доме, он ежедневно приходил к ней, якобы для того, чтобы задать несколько вопросов о лошадях, а на самом деле посмотреть как хозяйка постепенно выздоравливает. Когда же она уединялась в саду, Бакли часто объявлялся там со свежими деревенскими новостями. Он приносил ей подарки — то какое-нибудь пестренькое яичко к завтраку, то кучку грибов, которые он набрал на выгуле возле конюшни (он их обожал, Флер это знала), или красивую форель, которую выудил в ручье мистера Скотта, умоляя ее при этом ничего им не говорить, иначе они засудят его за браконьерство. Она-то знала, насколько щепетилен мистер Скотт по поводу своих прав на рыбные и охотничьи угодья!

Ненавязчивое присутствие Бакли было бальзамом для ее ноющего сердца, и постепенно процесс выздоровления завершился. Флер научилась снова жить в ладу с самой собой и медленно-медленно привыкала к внешнему миру. Наконец настало время, когда она смогла трезво оценить то, что произошло, и, как полагала, забыть о пережитом — пусть все быльем порастет.

Флер казалось, что она все поняла. Граф на самом деле был к ней неравнодушен, она в этом не сомневалась. Но он был только другом. Однако, не зная их обычаев, он посмел переступить невидимые границы и, сам того не желая, вызвал в ней напрасные ожидания. Когда неловкий поступок Тедди открыл ему глаза на то, что думают окружающие об их близких отношениях, он сделал все, что было в его силах, чтобы решительным образом изменить ситуацию и отдалился от нее. После этого Карев относился к ней сугубо официально, глубоко раня ее сердце.