Вдруг кто-то громко заорал, требуя тишины. Над селом, даже еще выше — от самого Предела, донеслось равномерное рокочущее гудение. И вот уже где-то с севера, едва заметные в ночной темноте, стали стремительно приближаться три разноцветных мерцающих огонька.

— Вертолет летит! Летит сюда, к нам!.. — закричала хором толпа, и буквально через считанные минуты на площадку медленно и осторожно опустилась освещенная огнями металлическая птица. Бешено вертящиеся пропеллеры постепенно стихли, отворилась дверка в железном «животе» птицы, и оттуда выскочили двое мужчин в белых халатах с поразительно, до смешного, маленькими носилками.

Часть людей бросилась в дом, чтобы взять роженицу и перенести ее в вертолет, другие потянулись к летчику с вином и ракией. Летчик отчаянно отмахивался и пытался объяснить, что он «за рулем», но люди не слушали его и все совали ему бутылки и кувшины, и так продолжалось, пока из дома не вынесли на носилках завернутую в одеяла и шкуры роженицу. Ее бережно внесли в вертолет. Следом шла акушерка, прижимая к груди маленький «пакетик», тоже увитый в толстое одеяло. Я понял — это новорожденный. Она увидела меня, что-то прокричала, но я не расслышал, ей помогли войти в кабину, дверцы вертолета закрылись, моторы взревели, пропеллеры завертелись что есть силы, близко стоявших людей отнесло назад — и металлический жук поднялся в ночь.

Мне здесь больше нечего было делать, и я влез в джип. Холодно, до дрожи. А в нескольких метрах от меня люди забираются в свои дома и ложатся в теплые, еще не остывшие постели… До рассвета оставалось часов пять, мне достаточно, чтобы отдохнуть. По дороге к дому бабушки Элены и Дяко я заметил, что окна здравпункта все еще светятся, дверь открыта настежь. Я остановил джип и взбежал наверх — надо хоть свет потушить! Тут уже не так пахло больницей — ветром выдуло запах. Телефонный аппарат — вот что мне сразу попалось на глаза. Попробовать еще раз? Я набрал Надин номер, ждал долго-долго, и снова молчание. Я погасил свет, спустился вниз, освободил секрет замка и захлопнул за собой дверь.

Как мне вдруг захотелось спать, ох как захотелось!..

Я тихо подъехал к бабушкиному дому, заглушил мотор, стараясь не поднимать шума, тихо поднялся на второй этаж, в свою комнату, и, не раздеваясь, плюхнулся на широкую пружинную кровать с высокими железными спинками. На спинках нарисованы длинноволосые красавицы, сидящие на берегу синего озера. Когда-то мой отец умирал от смеха, глядя на эти рисунки. Он давал мне возможность разлечься на широченной (по моим давним понятиям) кровати, а сам уходил спать на узкий деревянный топчан, стоявший во-он там, в противоположном углу.

Меня не ждали, в комнате холодно, как на улице. Я осторожно встал, разделся, разулся, укрылся двумя толстыми шерстяными одеялами — и потонул в сонном мареве. Последней мыслью было, пока сон не сморил меня окончательно, что воздух вокруг меня напоен запахом спелой айвы…

Мне снилась пантера, она глухо рычала и шла прямо на меня, а я лежал в тростниковых зарослях под холодным фиолетовым небом и терпеливо целился из итальянского карабина прямо ей в голову, в самую точку меж сверкающих изумрудом глаз, потом я хотел нажать на спуск, но что-то внутри меня сопротивлялось изо всей силы, и чем больше усилий я прикладывал, тем острее чувствовал, что никогда, нигде, ни за что на свете я не смогу выстрелить в нее, мою черную пантеру… Она смотрела на меня с насмешкой и вдруг — совершенно по-человечески — подмигнула…

Я проснулся с замерзшим носом. В комнате стало как будто еще холоднее, молочно-белый свет нового дня проникал сквозь ледяные узоры на окнах. Болела правая рука. Я стал разминать ее — может быть, из-за этой боли меня уже который раз мучает все тот же сон? Летом я просил бабушку Элену растолковать мне, что он значит. Она разводила руками и говорила: если бы там была собака, кошка, коза, даже вурдалак — оборотень, она бы попыталась, а что такое пантера — не знает, это совсем другое дело, она вообще отродясь никогда не видела такого зверя. Потом вспомнила, что в Зеленицах была одна ясновидящая, мастерица разгадывать сны, она даже предсказала точно день и час своей смерти, но с тех пор никто не разгадывает сны, потому что если делать это основательно, то это не пустяковое дело и не бабушкины сказки, как выражаются ученые, а великий талант, данный от Бога.

Я не помню эту гадалку — когда меня отправили в детский дом, мне было всего семь лет. А за год до этого моего отца пригласили на свадьбу в Зеленицы. Он взял с собой и меня, взметнул в седло, посадил перед собой, и мы двинулись прямо через красно-желтый лес. Жесткая грива и чуткие уши коня ритмично подскакивали перед глазами, ноздри заполнил запах конского пота и тлеющих листьев. А когда мы выехали из леса, отец велел крепко схватиться за гриву коня — я до сих пор еле-еле касался ее, мне казалось, что коньку больно, если дергать его за волосы… Отец рассмеялся, закричал что-то, и мы пулей понеслись к Зеленицам, и это был такой опьяняющий галоп, какой только мог представиться моей детской фантазии.

Мы спешились у какого-то большого грязного двора с полуразрушенной оградой, отец привязал коня, и мы вошли. Двор был уставлен грубо сколоченными, не застланными ничем столами, за которыми шумно ели и пили краснолицые мужчины и женщины. Кругом трещали традиционные свадебные выстрелы, пищала волынка, в воздухе густо и тяжело пахло жирной жареной бараниной. Отец сказал мне еще задолго до нашей поездки, что я «увижу свадьбу», и я вертелся во все стороны, ерзал на скамейке, пока наконец увидел среди полупьяных гостей невесту — невероятно бледную и как будто совершенно отрешенную от всех вокруг. Я смотрел на нее с восхищением, и она казалась мне княгиней из сказок, которые рассказывала мне бабушка Элена. Я только никак не мог понять — почему она плачет, а все вокруг нее, наоборот, громко кричат и хохочут? Не помню, как это случилось, но я вдруг оказался в ее маленькой комнатке с низким потолком и земляным полом. Невеста прижала меня к себе, что-то прошептала в ухо и улыбнулась. В ее больших испуганных глазах по-прежнему стояли слезы…