Дикки только что приехал в «Новотель» (воротник у куртки поднят, черные очки, немыслимое подобие холщовой шляпы, принадлежавшей Дейву, нахлобучено на голову). И вот он уже в своем номере.

Включает телевизор. Первым делом. Чтобы заполнить пространство. Берется за телефон. Побыстрее связаться хоть с кем-нибудь. Сегодня вечером Мари-Лу поет в Ажене «Дочь тамбур-мажора».

— Соедините с привокзальной гостиницей в Ажене, пожалуйста.

Любезный, поставленный голос хорошо воспитанного молодого человека волнует телефонистку.

— Минуточку, Дикки…

Конечно же, фанатка. Ему было довольно трудно привыкнуть к тому, что кто угодно — пожилая женщина на улице, девчонка, журналист, старый пенсионер — обращаются к нему по имени и на «ты». Актерам, даже популярным, не говорят «ты». А к писателям, спортсменам разве так обращаются? К Боргу, например? Но он не знаком ни с писателями, ни со спортсменами, которым мог бы задать этот вопрос. У него на это нет времени. В таком поведении публики он видит не более чем издержки эстрадной профессии: некую особую фамильярность, доброжелательное презрение, к которым с недавних пор он стал болезненно чувствителен.

— Соединяю вас с Аженом, Дикки…

«По крайней мере, эта не говорит мне „ты“».

— Гостиница? Скажите, пожалуйста, приехала ли мадемуазель Шаффару? Мадемуазель Мари-Луиза Шаффару.

— Нет еще, мсье. Она, кажется, сразу поедет в театр…

— Не могли бы вы оставить ей записку?

— Не знаю, увижу ли я ее… Ночью дежурит другой…

Жалкие гастроли, третьеразрядные гостиницы — такова участь Мари-Лу, опереточной певицы (на вторых ролях в Париже, на первых — в провинции), ведущей ревю, маленькой энергичной женщины, обладающей красивым голосом и непоколебимой отвагой, но в тридцать шесть лет безвозвратно вышедшей из моды, «старой перечницы», как ее называют. Такое отношение к ней мало трогает Дикки, которому прежние связи с певицами (Жане!) или модными актрисами (Надя!) не принесли ничего, кроме неприятностей.

Чтобы послание было передано, Дикки подчиняется необходимости.

— Говорит Дикки Руа.

— Певец?

Разумеется. Какой болван!

— Да.

— О! мсье Руа, будьте уверены…

Хорошо. Настроение Дикки немного улучшается. Из-за «мсье Руа». А также от приятного сознания, что одним своим звонком он придаст больше веса Мари-Лу.

Однако тревожное состояние прошло не совсем. И будет длиться по меньшей мере еще час, пока Мюриэль не придет его гримировать. Он громче включает звук телевизора. Ему необходим хоть кто-нибудь, хоть какая-нибудь компания, пусть только для того, чтобы смотреть вместе с ним передачу «Цифры и буквы». Врач? Нет, слишком угрюм. То, что он здесь, через несколько дверей от его номера, достаточно для спокойствия Дикки.

— Номер четырнадцать, пожалуйста.

— Минуточку… Дикки…

Мгновенное раздражение. И реакция.

— Спасибо, птичка.

Долгий вздох телефонистки перед тем, как она соединяет его с Дейвом.

— Дейв? Зайдешь? Выпьем по рюмочке?

— Иду. Все равно репетиции нет. Времени не осталось.

Дейв пришел почти сразу. Его тридцати пяти лет уже не скроешь, но все же он был хорош собой — красивые породистые черты, нос с горбинкой, мужественный подбородок, синие-пресиние, хотя и небольшие, глаза, изящный рот… Временами мелькнет в нем что-то от былой славной молодости, и вдруг он снова превращается в босяка… Дикки вздыхает.

— Я позволил себе заказать два виски… — сказал Дейв с притворной услужливостью (я не более чем твой подмастерье), которую иногда так отвратительно разыгрывал… Дикки предпочитает не замечать этого.

— Посмотри-ка на этого парня! Невероятный тип! Уже шесть недель продержался! Каких только слов он не знает, старик! Иногда, кажется, что он придумывает их сам!

Дейв смягчается. К тому же официант приносит два стакана. Дикки берет свой и отливает часть напитка в стакан Дейва: порции виски поистине гигантские.

— Бережешь свое драгоценное здоровье, а? А мы ведь из деревенских!

Крестьянские корни Дикки — основной предмет шуток Дейва. Он не церемонится. Когда-то они с Дикки и Мари-Лу провели вместе столько приятных часов, так часто выручали друг друга, бывали в разных переделках, вместе горевали по поводу мелких неудач и праздновали случайные удачи… Между прочим, именно Дейв сказал однажды Дикки: «А почему бы тебе не петь?»

Для начала они отправлялись в маленькое кабаре, где Дикки пел, не заботясь о ритме, в среднем регистре, и голос его звучал довольно слабо и приглушенно. Но им было очень весело, и вечер заканчивался в джазовом кабаре, где до полуночи, но с большим блеском священнодействовал Дейв. Наконец, и Мари-Луи приезжала из Могадора. Ей было известно множество недорогих ресторанчиков, где до двух часов ночи подавали «существенные» блюда: рагу, луковые супы, всевозможные фрикасе.

Когда Дейв думал о том времени (пять лет, почти век назад), он вспоминал, что в те чудесные вечера им казалось, будто блестящее будущее ожидает не Дикки, а его и Мари-Лу, особенно его.

И вдруг метаморфоза. «Я ему не завидую, но все-таки… Фредерик!» Этому эфирному созданию достаточно было лишь встать в освещенный круг, просто-напросто выйти на сцену. И тишина обретала какой-то иной смысл! Фредерик! Создание это, бывшее когда-то его приятелем Фредериком Руа, смешным размашистым жестом, точь-в-точь как в немом кино, простирало руки, медленно подходило к краю, к самому краю сцены (слышно было, как гул в зале затихает, из угрозы превращаясь в мольбу), открывало рот, и в зал лилось нечто неописуемое, голос, который вполне можно было бы назвать беззвучным, слабым, странным, слезливым, но, будто задев самую тонкую струну, он отвечал какому-то невероятно единодушному спросу, единодушному до неприличия. Так думал Дейв. И в то же время это было изумительно, конечно, изумительно!