– А с работой у меня тоже все, - закончила она свое повествование.
– Заведующая как узнала, что я прописки лишилась, сразу сказала: пиши заявление. У нас тут дети. А ты фактически бомж получаешься. Такого я допустить не могу. Выкручивайся уж как-нибудь сама. Вот, расчет дали, думала комнату снять, но бесполезно. Не хватит даже на барак.

– Есть идея. Сейчас едем на КСК. Там приют работать должен - для таких вот, как мы, - усмехнулся невесело Виктор.
– Месяц там перекантоваться можно будет, а за это время с работой, может, повезет.

– Зря прокатитесь, бродяги, - раздался из кухонного окна веселый, чуть хрипловатый тенорок. К их беседе давно уже прислушивался невысокий улыбающийся мужичок, который деловито переваливал объедки из ведра в алюминиевый помятый бачок.

– А чего так?

– А того. Я уже второй год бичую. Был там. От ворот поворот дали. Сказали - сперва встаньте на учет. Зарегистрируйтесь как лицо без определенного места жительства, получите направление и потом приходите. Сунулся в собес - а там очередь года на три. Переночевать еще пустят туда, но не за так. Полтинник с человека могут взять. И то - при наличии паспорта. Но я бы все равно не советовал. Прокатитесь, а там мест нет. Или еще что-нибудь. А вам что, идти некуда?

– Как видишь. С вокзала и то прогнали.

– Ладно. Ждите меня. Сейчас решим.

* * *

Холода он почти не ощущал. Иногда начинало неприятно тянуть пальцы ног и рук. Но он зачерпывал снег, растирал конечности, натягивал ботинки и шел дальше. К концу второго дня пути он привык к шуму трассы и теперь вышел на обочину. На него никто не обращал внимания. Он двигался размеренно, фиксируя все, что происходит вокруг, и только чувство голода опять мешало ему перемещаться в заснеженном пространстве.

Вскоре за поворотом показалось строение. Ноздри уловили запах чего-то необыкновенно вкусного. Мышцы напряглись, обоняние усилилось, он весь подобрался, словно ему сейчас придется сделать стремительный рывок и выдернуть из-под воды здоровую, неистово бьющуюся рыбу. Запах становился все сильней. Он заметил, как дверь распахнулась, и из нутра здания вышло существо в белой куртке и сером пуховом платке на голове. Это была женщина, и она несла сейчас таз вглубь двора. За ней, нетерпеливо приплясывая, семенили две большие собаки - белая и серая. В секунду он перемахнул через шоссе и, дождавшись, пока женщина уйдет, приблизился к громко чавкающим собакам. Они разом обернулись, оскалились, показывая ярко-белые резцы, и как по команде бросились на него. Первая псина сдохла от неуловимо быстрого пинка в шею: кадык хрустнул, и животное задергалось в агонии, поливая грязный снег, усыпанный опилками, розовой слюной. Вторую он подмял под себя и, зажав пасть, резко дернул голову вверх. Треснули кости позвоночника, и, схватив таз, убийца моментально скрылся в ближайших зарослях ерника. Никто ничего не увидел - настолько быстро все случилось. Съехав в небольшой овражек, он, урча и сопя, принялся за еду. Одна из собак успела схватить его за предплечье, и теперь из дырок сочилась кровь. Но боли он не чувствовал. Он вообще не знал, что такое боль.

Съев все, что было в тазу, он протер руки и лицо снегом - когда-то давно к этому его приучила та, которую он называл матерью. Еще немного полежал на рыхлом снегу и стал выбираться на трассу. А в это время с двустволкой по двору закусочной метался здоровый пожилой бурят. Он не мог понять - кто так быстро и люто расправился с его собаками.

* * *

Миха закончил хлебать борщ. Потянулся сладко, с хрустом, глотнул чая из пластикового стаканчика и сказал:

– Пока суд да дело, пойдем до меня. Идти, правда, далековато, но зато там тепло и даже задницу есть где помыть в случае чего. Осмотритесь, а там решите, что и как. В тесноте да не обиде. Живу я, други мои, в лесу, там, в горах. Зато никого нет рядом. Никто в душу не лезет и документы не спрашивает. Как-нибудь разместимся. Что ж теперь поделать?

Гендос, Тамара, Наталья и Виктор ни слова не говоря, стали собираться. Еще один читинский день догорел, только на юго-западе тлела в дыму ТЭЦ мрачная вечерняя заря. Город был насыщен визгом снега под ногами спешащих домой людей, и никому не было дела до этих пятерых, которым теперь тоже было куда идти.

По дороге непривычная Наталья отстала - ей пришлось цепляться за бушлат Виктора. В лесу было совсем уже темно, но Миха уверенно вел свою группу по только ему известной тропке. Она петляла среди гранитных валунов, спускалась в овражки, и затем начался долгий подъем наверх. А город оставался все ниже и ниже, мигал огнями и гудел тысячами машин. Но шум этот становился все тише и тише, зато звезды делались ярче и ближе.

К землянке подошли уже в полной темноте. Миха нырнул внутрь, повозился там, и бледное свечение керосиновой лампы выхватило его убогое, но теплое и относительно чистое жилище. Новые постояльцы по одному просочились внутрь.

А Миху охватил хозяйственный азарт - он вдруг с удовольствием ощутил себя хозяином дома.

– Сейчас чайку забацаем! Витек, затапливай печку, сушняк под нарами лежит. Так... бабы пусть на нары ложатся, а мы как-нибудь тут, у печечки.

Сидя в полумраке в углу нар, слушая, как шумит вода в закопченном чайнике, неслышно, но горько плакала Наталья. Она чувствовала себя похороненной заживо...

* * *

В редакции было накурено и шумно. Редактор независимой газеты "Окраина", и он же, по совместительству, ее единственный владелец, кипел и фонтанировал идеями.