Вот час ожидания проходит, вот второй, вот третий… Вдруг слышит Марья Лукинична: зашуршало что-то в горнице. Отбросила она вязанье, со стула вскочила и к постояльцам – шасть!

И на пороге, как статуя, застыла: прямо перед ней, в лучах света лунного купаясь, сидел на полу коротышка-старичок с курчавой бородкой и что-то старательно в альбоме Фурша фломастером малевал.

– Кто ты, батюшка? – пролепетала бедная старушка, к косяку спиной прислоняясь.

– Я-то? – переспросил старичок. – А никто.

И, тяжело вздохнув, расстаял в воздухе. А фломастер и альбом взлетели с пола и сами собой улеглись на стол.

Пошатываясь от пережитого ужаса, вернулась Марья Лукинична в свою спаленку. Отпила из стакана остывший чай, на кровать, как подкошенная, рухнула. «Не иначе, как домовой объявился… Ну, теперь пойдет потеха!»

Словно в воду смотрела пенсионерка Зотова: с той ночи ни ей, ни квартирантам житья не стало. Саму Марью Лукиничну домовой почти не трогал, так, пощекочет иногда под утро или в волосы травинок наплетет. А вот постояльцам от него досталось побольше: Автандилу он в ту же ночь один ус отрезал, Грише Синцову на одежде все пуговицы оторвал, а Анатолию Яковлевичу Фуршу в паспорте отметку сделал: «БЕЗДАРЬ!» и зачем-то рядом с обидным словом смешную рожицу нарисовал.

Художники, конечно, взбеленились и через трое суток с квартиры Зотовой съехали. Аванс у старушки отбирать не стали, но и других денег ей, конечно, не добавили. Да и то сказать, не за что доплачивать было.

Когда постояльцы исчезли, домовой шалить перестал. Только сидел всю ночь под печкой и тяжело вздыхал. От этих вздохов Марья Лукинична еще больше в расстройство пришла: одно дело травинки из волос вытаскивать, другое дело такую музыку всю ночь слушать!

Наконец Марья Лукинична не выдержала и, подойдя однажды к печке, спросила:

– Эй, батюшка! Ты чего вздыхаешь? Или неможется? Скажи, милый, я тебе лекарств в аптеке куплю!

Под полом сердито фыркнули, но не ответили. А через минуту на беленой печке кто-то невидимый вывел угольком коряво: «КУПИ КРАСОК, КИСТЕЙ И АЛЬБОМ! ДА ЕЩЕ ФЛОМАСТЕРОВ!»

Удивилась старушка, однако просьбу невидимки выполнила. На следующий день пошла в торговые ряды и на все деньги, которые от постояльцев получила, накупила всякого добра для таинственного художника. Перед печкой все вечером аккуратно на пол сложила и к себе в комнатушку удалилась.

А утром опять альбом в горнице обнаружила. Только не с чистыми листами, а с разрисованными. А на обложке приписку нашла: «Отдай сии картины бездарю Фуршу. Пусть на выставку свозит. Ежели за них деньги выручит, часть себе пусть возьмет за труды, а другую часть тебе отдаст. А медаль – мне!»

Удивилась Марья Лукинична, однако и эту просьбу домового выполнила.

А через год приехал опять в Хвалынск бородатый Фурш и сразу к Зотовой.

– Поздравляю! Ваш родственничек – лауреат!

И на стол Диплом кладет и письмецо от устроителей выставки. А в письме объяснение, что деньги только художнику отдать можно или кому-нибудь другому, но по доверенности.

– Теперь его работы в Париже! А оттуда в Токио поедут! – вспомнил Анатолий Яковлевич. – Париж вы прозевали, но в Японию еще можно попасть!

И поздравив Марью Лукиничну с успехами земляка, Фурш исчез.

– Слыхал, батюшка? В Японию тебя зовут! – сказала Зотова, подойдя к печке. – Поедешь аль нет?

Но талантливый живописец ей не ответил. Впрочем, особо удивляться тут нечего: днем домовые никогда не разговаривают, а сидят себе тихо под полом и ждут своего часа.