— Сделаю…

— А я на днях буду. Все растолкую, как и что. Созвонюсь с областью соседней, пошукаю того деда Штифарука. Может, он нам и просветит это дело. Договорились?

— Есть, — по-военному отвечал довольный Зуев.

— Ну я пошел. Задержался я у вас…

В дверях Швыдченко столкнулся с Шамраем, но они разминулись. Зуев пригласил Шамрая перекусить. Мать, предупрежденная им заранее, лишь искоса поглядывала на Шамрая, не подавая никакого вида. Она впервые увидела его обезображенное лицо и скрывала жалостливые слова, так и просившиеся наружу.

Пообедали.

— У Зойки был? — тихо спросил Зуев, когда мать вышла.

Обожженное лицо перекосилось, и Шамрай кивнул утвердительно.

— Ну как?

— Сам понимаешь.

— Поговорили?

— Нет. Не вышло у нас разговора.

— Плакала?

— Нет. Сам ушел, чтоб не разреветься.

— Да, дипломат из тебя неважный.

— Да я и не напрашивался в дипломаты. Вот, передала. — И Шамрай вынул из кармана две большие общие тетради — одна черная в коленкоровом переплете, другая — в эрзацкоже под черепаху.

— Мне? — протянул руку Зуев.

— Сказала, что нам обоим. На память и для оправдания, что ли.

— Что там?

— Дневник.

— Прочел?

— Читал всю ночь…

— Ну что ж скажешь — судья строгий и не совсем праведный?

— А что сказать? — Шамрай пожал плечами и, встав из-за стола, прихрамывая отошел к окну. — Могу сказать, как тот председатель комиссии по проверке: если все это на пять процентов правда, то как же вы остались живы?

— Думаешь, хитрит? — протянул руку за тетрадями Зуев.

Но Шамрай стоял отвернувшись.

— Нет, не думаю. Зачем ей это? Тут правда на все сто процентов. Ну, а с другой стороны, на кой сдалась мне вся эта литература? Душу растравлять?

— Тогда я почитаю, — просительно сказал Зуев, как-то не уверенный в своем праве на эту просьбу.

Шамрай криво ухмыльнулся, сверкнув зубами:

— Адресовано нам обоим. Чего ж, твое полное право. А в общем, давай кончим этот разговор. А то я не поеду с тобой ни в какие колхозы.

— Кончили… — торопливо сказал Зуев, берясь за дверную ручку. — Захвати мою кожанку, холодновато тебе будет в кителе… — И через минуту друзья полезли в машину. Еще миг, и она, громыхая, выкатилась на мосточек у ворот и заковыляла по ухабам и промерзлым грудам осенней дороги.

— А этого… ребятенка, видел? — спросил Зуев, притормаживая ход машины уже за поселком.

— Как же… Первым встретил меня. Захожу я в хату, а он без штанцов, в одной рубашонке марширует, попка голая… свисток из-под рубашки торчит, скалкой в руках как автоматом орудует…

— Бойкий, видать? — нерешительно процедил Зуев. — А мать?

— Матка за пологом что-то возилась. А он скалкой на меня… «Хенде хох».

Зуев захохотал. Улыбнулся и Шамрай. Но невесело.

— Так и говорит: «Хенде хох»? — захлебываясь, спросил Зуев.

— Зойка подбежала, шлепнула и вроде всхлипнула, мне почудилось, — вяло ответил Шамрай. — Поехали, что ли?

Зуев нажал на газ.

Короткого дня не хватало. Задержавшись в «Орлах» по кроличьим делам, Зуев с Шамраем выехали на тракт, когда уже почти совсем стемнело. До знакомого перекрестка доехали, когда уже наползала темная осенняя ночь. Свернув направо по проселку, где Зуев со Швыдченко два дня назад видели странную сороконожку, они поехали к деревушке. Дорога была скользкая, машина вихляла задом, а на окраине деревни с разгону влетела в большую лужу.

— Загрузла добренько… Самим не выбраться, — сказал через минуту Шамрай, вылезая прямо в воду.

К счастью, тут же, через два дома, оказалась и хата Евсеевны. Зайдя к ней, Зуев поздоровался, познакомил с Шамраем и попросил созвать вечером звено.

— Задание какое? — спросила серьезно Евсеевна.

— Просто хочу закончить с вами все дела. Оформить бумаги. По всем правилам. Есть и задание.

— Ох ты, голубчик мой… вот спасибо… — И Евсеевна захлопотала вокруг. — Ночевать-то у меня будете, ребята? У меня чисто, горенку натоплю.

— Горенку потом, мамаша, — быстро, по-солдатски осваиваясь в чужом доме, грубовато сказал Шамрай. — А пока машину не засосало, давай созови-ка, мать, мужиков вытащить нашу телегу. А то морозом прихватит — зимовать будем у тебя на печке.

Евсеевна остановилась, когда он начал говорить, в углу у печи. Подперев локоть одной рукой, она другой поддерживала свою худую, морщинистую щеку и, с жалостливым любопытством разглядывая искореженное лицо, слушала его бойкую солдатскую речь.

Он заметил ее взгляд и замолчал.