Рикуин Верденский еще недавно говорил, что канцлер Ратбод ненавидит Гизельберта, но сейчас этот толстый священник рассказывал о принце весьма приветливо: мол, Гизельберт тяжко хворал, но теперь поправляется, и, хотя легкая его хромота еще видна, он готов прибыть на присягу отца Каролингу. Он готов на коленях молить Ренье о прощении, готов выполнить все его требования.

– Слишком поздно, – кривя рот, сухо заметил Ренье. В упор глядел на канцлера. – Я удивлен, преподобный отец, что вы, столь рассудительный и хладнокровный человек, так скоро поддались влиянию этого щенка Гизельберта и даже хлопочете о нем. Разве не вы ранее стремились убедить меня, что Гизельберт не достоин даже называться моим сыном?

В его интонации не было волнения. Он сидел в высоком кресле, следил, как слуги растирают его парализованную ногу. Живая половина лица его оставалась спокойной, почти столь же неподвижной, как и парализованная.

Ратбор огладил рукой распиравший роскошную сутану живот. Холодно сверкнули каменья его перстней.

– Вы знаете, ваша светлость, как я желал, чтобы именно Адель Лотарингская стала вашей наследницей, как возносил благодарственные молитвы, когда она нашлась.

– Однако вы не ожидали, что не вам будет принадлежать заслуга в нахождении принцессы, – заметил Ренье.

– Дело вовсе не в этом, клянусь верой, – поспешил заверить канцлер. – Однако в пути я много рассуждал, разумно ли оставлять столь неспокойное и раздираемое смутами герцогство, как Лотарингия, на слабого ребенка? Ведь с востока на Лотарингию наседают германцы, с юга грозят возвратившиеся из Италии венгры. И нам нужен сильный правитель, достойный отразить их натиск.

– Рикуин Верденский вполне может справиться с этим, – отрезал Ренье. И в упор поглядел на канцлера. – Но не Гизельберт, которому придется отбиваться еще и от франков. Ибо Карл Каролинг не признает его.

– Карл Каролинг, Карл Простоватый! – возвел очи горе Ратбод. – Я сам всегда советовал вам держать его сторону и возмущался Гизельбертом за его непонимание, что нам сейчас слабый Каролинг выгоднее всего. Но в Меце я имел долгую беседу с вашим сыном.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Ренье.

– И принц заверил меня, – невозмутимо продолжал Ратбод, – что готов принести вассальную присягу Простоватому.

Ренье в упор глядел на епископа Трирского.

– А что он пообещал тебе, Ратбод? Какое дарение, какую поддержку за помощь? Одно я вижу ясно – Гизельберт сумел в корне изменить твои взгляды.

Ратбод тут же стал заверять герцога, что все его усилия направлены лишь на благо Лотарингии, что, встретившись с принцем, он убедился, что это уже не прежний легкомысленный смутьян, а разумный муж с гибким умом политика, способный идти на компромиссы. Рикуин же наверняка готов во всем прислуживать Каролингу, в котором, кроме громкого имени предков, нет ничего достойного. Даже в своих владениях он не в состоянии навести порядок и рассчитывает на Лотарингию как на союзника в противостоянии с Робертом Парижским.

Ренье спокойно выслушал его.

– Ты сейчас похож на грубую дерюгу, которую опустили в краситель, Ратбод. И краситель – это Гизельберт, который по своему усмотрению изменил цвет такой тряпки, как ты. И мне остается только сожалеть, что я столько лет прислушивался к твоим советам.

Он жестом отослал начавших хихикать слуг.

– Я уже все решил. И я в отличие от тебя не сукно, которое легко меняет цвет в чане с краской. Поэтому остаюсь при прежнем решении. Адель станет моей наследницей. А Гизельберт… Черт с ним!

Эмма едва не кинулась, чтобы расцеловать супруга. Взглянула на Ратбода с откровенным злорадством. И неожиданно осеклась о его насмешливый взгляд.

– Даже если Адель не ваша дочь, Ренье?

У Эммы все похолодело внутри. Вскинула голову.

– Ваше преподобие! Вы оскорбляете меня! Оскорбляете честь моего мужа.

Она резко встала, уронив с колен ступку с травами. Не видела, но чувствовала, как напрягся Ренье. «Боже Всемилостивый, что известно этому брюхатому попу?»

Но Ратбод стал посмеиваться, разводить руками. Ренье с Эммой виднее, чья кровь течет в жилах их наследницы. Он же совсем не против обручить Адель с Оттоном Верденским в светлый праздник Рождества Христова. И если его долг как канцлера разрешить последние сомнения, то это вовсе не означает, что он собирался воспротивиться их воле. Говорил улыбаясь, но его заплывшие глазки так и бегали по сторонам.

Ратбод вскоре откланялся. Эмма встретилась взглядом с Ренье. Выдержала его, гордо вскинув голову. Нет, она была полна решимости отстаивать права дочери до конца. На какой-то миг даже сама уверовала, что ее Герлок от Длинной Шеи. И совсем не собиралась терять то, что вернула: положение герцогини, право, какое она имела на этот титул благодаря браку с Ренье, почет и уважение, какое она ощутила после прозябания в Арденнах. Она нашла, что ей нравится ощущение власти. Уважение и слава, так неожиданно возвращенные ей, погашали ее обиды и рубцевали старые раны, согревали душу, как подогретое вино. И она не собиралась больше смиряться под ударами судьбы.