Бруно неожиданно занервничал. Тут же стал говорить, что если госпожа настаивает, то в первую очередь они уладят дело со строительством.

Эмма с трудом подавила улыбку. Она понимала, почему Бруно желает оградить ее от аббатских работников. Все дело в «братце» Тьерри. Парень постоянно, под разными предлогами, наведывался в усадьбу и почти не отходил от Эммы. Бруно же ревновал. Однажды он не смог сдержаться, грубо стал выпроваживать парня, но тот весело отшучивался, пока Эмма не расхохоталась.

Бруно гневно посмотрел на нее.

– Вам бы, сударыня, следовало поостеречься общаться с этим плутом. Он грязный совратитель, и женщина, находящаяся с ним наедине, может запятнать свое имя. Он не пропускает ни одной девицы в округе, но ни на одной не намерен жениться.

Тьерри, притворяясь, сокрушенно-покорно склонил голову.

– Зато некоторые находят такое утешение в семье, что предпочитают иметь их несколько сразу.

Бруно глухо зарычал и стал наступать на Тьерри, но тот увертывался, убегал, при этом передразнивая старосту, охая и ахая в притворном испуге. Эмма рассмеялась.

Тогда Бруно вернулся к ней. Сказал, все еще тяжело дыша:

– Если я узнаю, что он вас хоть коснулся…

– Но ведь он же родной мне по крови!.. – защищалась Эмма.

Бруно как-то странно глядел на нее. Потом испустил странный смешок.

– Хо! Так, значит, братец, говорите?

Поначалу Эмма решила, что Бруно догадывается, что меж ней и Тьерри нет никакой кровной связи, но вскоре она узнала, что для дикого старосты подобное родство не являлось препятствием для вожделения. Однажды, в очередной раз посетив аббатство, она заговорила с Седулием о Бруно, и лицо аббата помрачнело.

– Он очень толковый человек и прекрасный работник. Но сам сатана сбивает его с пути истинного, и боюсь, что даже божьего милосердия не хватит, чтобы спасти его от кары.

И он поведал Эмме, что у старосты была младшая сестра, которая незамужней родила ребенка, но и ребенок, и молодая мать вскоре скончались. А позже он узнал, что Бруно сам совратил девушку.

Эмма ужаснулась, и разговор о суровой епитимье, какую наложил на старосту настоятель, слушала почти машинально, хотя отметила: достойный настоятель тоже, по-видимому, совершает грех, ибо подозревала, что он раскрыл ей то, что было доверено ему самим Бруно на исповеди.

– Жена Бруно, Трутлинда, несчастнейшая из женщин. Она рожает ему почти каждый год по ребенку, многие из них умирают, и мне даже приходится закрывать глаза на то, что некоторых, как я подозреваю, она убивает сама. Но эта женщина озлобилась, да и как ей быть, если Бруно имеет нескольких жен да еще живет с ее дочерью от первого брака. Видит бог, со времен Ирода Антипасского, растлившего свою падчерицу Соломию, не было большего грешника.

Позже Эмма узнала, что в диких селениях стеклодувов и угольщиков, где люди часто спят всеми семьями на одной шкуре, подобного нарушения кровных запретов – когда отец спаривается с дочерью, а мать отдается сыну – просто не существует. И по сути, заслуга Седулия, стремившегося настраивать свою паству по библейской строгости, неоспорима. Она даже решила, что попала все же в более или менее цивилизованное место. По крайней мере здесь она была полноправной госпожой, женщиной, которую почитали и слушались. Пожалуй, за всю свою полную событий жизнь она еще ни разу не испытывала подобной значимости собственного «я», когда могла так гордиться собой и осознавать, что она чего-то добилась, опираясь лишь на собственные силы.

Теперь к ее славе госпожи примешивалось еще и почитание как целительницы. Началось все, когда в середине мая Вазо, пропадавший в лесу около трех дней, приполз домой на карачках, опираясь на ладони и одно колено и волоча за собой раздробленную ногу. Когда у него началась лихорадка, Ренула стала голосить над ним, как по умершему, пока Эмма буквально не вытолкала ее из дома. И приказала Бальдерику помогать ей.

Вряд ли она надеялась совершить чудо, но спасти Вазо и попытаться помочь ему все же не лишиться ноги она решила попробовать. Когда-то она видела, как нечто подобное проделала в монастыре святой Магдалины известная врачевательница Геновева. И она возилась с Вазо, хотя он орал благим матом и даже пытался ее ударить, пока от боли не терял сознание. Бальдерик, весь дрожа от страха, помогал ей, и Эмма невольно восхитилась самообладанием мальчика.

Вообще она сдружилась с симпатичным парнишкой, болтала с ним, дурачилась. Он бегал повсюду за ней, как щенок, и с готовностью бросался выполнять любое ее поручение. Когда же к лету Вазо, хоть и опираясь на костыль, начал ходить, он вообще стал считать госпожу едва ли не волшебницей.

– Вы, как всемогущая богиня Ардонна [12] , – говорил он, заглядывая ей в лицо с собачьей преданностью.

– Разве у духов леса принято вынашивать детей? – со смехом отвечала Эмма.

Теперь уже все знали, что их госпожа беременна. Эмма замечала, как люди шушукаются у нее за спиной, но продолжала ходить с высоко поднятой головой. И хотя жизнь в долине – с ее сплетнями, перерастающими в сенсацию, – так и бурлила вокруг нее, она скоро дала понять, что настоящая хозяйка выше подобных пересудов.

Однажды аббат Седулий напрямик заговорил с ней об исповеди. Но Эмма уже нашла себе духовного пастыря – все того же Маурина, который в связи со строительством большую часть времени теперь проводил в Белом Колодце. Седулий, по-видимому, почувствовал себя задетым ее недоверием. Губы его сложились в суровую складку. Но Эмма тут же отвлекла его, заговорив о другом. Ей необходимо разыскать Видегунда, а ей сообщили, что он порой наведывается в монастырь. Настоятель сразу насторожился.