«Звезда», – вспомнил Эврар, как называли ее местные жители. Да, эта юная мать, что стояла перед ним, с ее мудростью во взоре и горделивой осанкой, вполне могла оправдывать свое прозвище. Это была уже не та легкомысленная Птичка, с которой он познакомился несколько лет назад.

Эврар вдруг поймал себя на мысли, что готов поклониться ей. Но вместо этого лишь грубо спросил:

– Какого демона ты делаешь тут одна?

– Слежу, как коптится рыба.

Она вернулась на место, а он, ведя коня под уздцы, пошел за ней. Собаки все еще косились на него, обнюхивая его сапоги, но, видя, что хозяйка спокойно общается с незнакомцем, улеглись поодаль. Эмма вновь занялась работой – намочив можжевеловые ветви, положила их на уголья, закашлялась, когда дымом потянуло в ее сторону.

– Что ж, не нашлось никого более подходящего, чем беременная девчонка, какую услали в лес? В такую глушь.

– Не такая тут и глушь – я не просидела и трех часов, как появился ты, Меченый.

Эврар словно с удивлением понял, что она шутит. А ведь был… Ну да ладно, он и не сомневался, что она оправится от пережитого.

Эмма в свою очередь разглядывала мелита. Он был все тот же худой воин без возраста – худое лицо со шрамом прорезано морщинами, а в движениях – молодецкая легкость. Она заметила в его длинных усах несколько седых нитей, но шевелюра была все такой же иссиня-черной. Челка ровно подрезана над бровями, длинные гладкие волосы ниже плеч заплетены в несколько косиц в мизинец толщиной. Поверх кольчуги на нем был надет темный сагум [13] с разрезами по бокам до наборного пояса, с которого свисал меч с мерцающими каменьями в рукояти. Ткань сагума была мягкой, прекрасной выделки, как и кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги без каблуков, на шее – золотая гривна с чеканным узором.

В облике угрюмого мелита была известная элегантность. Он выглядел как настоящий господин, как придворный. Он был словно пришелец из другого мира, которого в этой глуши лишена она, – мира дорогих одежд, каменных дворцов и изысканной роскоши.

Эмма замечала, как Эврар то и дело косится на ее выпирающий живот. Она ждала вопросов, но он не задавал. Помогал ей снять уже готовую, прокоптившуюся рыбу и уложить над огнем новую. Потом выискал себе форель, очистил и стал есть. Его конь мирно ощипывал кусты недалеко. Великолепный жеребец, какой и должен быть у приближенного герцога Лотарингии. Эмма обратила внимание на нового вида седло, глубокое, с высоченными луками. А круп коня покрыт алым чепраком с вышитым золотом извивающимся драконом. Немыслимая роскошь, от которой она совсем отвыкла.

Она не выдержала первая:

– Да говори же, Меченый! Откуда ты приехал? Что происходит в мире?

Эврар спокойно отвечал, не переставая жевать. Рассказчик он был никудышный, но Эмма жадно вслушивалась в каждое слово. Скончался папа Сергий III. Герцог Бургундский Ричард тоже отошел в лучший мир. Теперь в Бургундии правит его сын Рауль, а герцогиней при нем дочь Роберта Парижского.

Эмма вспомнила, как в свое время этот Рауль добивался ее благосклонности, и подумала, что на месте кузины принцессы Парижской могла быть она сама. Но тогда она жила только мыслью вернуться к Ролло и даже не подозревала, что судьба ее занесет в глушь Арденнских лесов и она будет ловить каждую весточку извне.

Из Эврара слова приходилось тащить словно клещами. Да, ему много пришлось повоевать. Конрадд Германский не желал смириться с потерей Лотарингии и захватил монастырь святого Галла – жемчужину лотарингских владений. Там к нему примкнули предатели, которые не желали союза с франками. И с ними был, к сожалению, и сын Ренье Гизельберт. Но сейчас, когда германцев отбросили, Гизельберт вновь признал власть отца и даже прибыл в город Мец, куда со свитой приехал Карл Каролинг. Ренье ему устроил пышную встречу, и состоялись великие торжества.

– Как, герцог Ренье простил Карлу реймское унижение?

– Конечно. Мой господин ведь понимает, что без влияния Каролинга ему бы не удалось отбить нападение Конрадда Германского.

– Ну а я? Что они говорили обо мне? Как объяснил дядюшке Карлу Длинная Шея отсутствие супруги?

Эврар подергал ус, бросил на Эмму быстрый взгляд.

– Насколько мне ведомо, о тебе меж Длинной Шеей и Простоватым не было никаких речей.

Эмма опешила.

– Как, но ведь я же жена Ренье! Он венчался со мной и представил меня королю!

– Думаю, об этом ваш дядюшка и ваш супруг предпочитают забыть.

– Забыть? Может, теперь ты скажешь, что Леонтий опять в милости у Длинной Шеи?

Эврар отсел от повалившего в его сторону дыма.

– Нет. Но вовсе не потому, что Ренье зол на него за тебя. Он даже не знает о том, что случилось. Он вообще не спрашивал меня о тебе, рыжая. А я не имею привычки выкладывать сведения до того, как мой господин спросит. Но Лео-то этого не знал. Он с перепугу переметнулся на сторону Гизельберта, и если Ренье и зол на Леонтия, то только за это. Ведь теперь грек выдаст Гизельберту все его секреты.

– Черт бы тебя взял, Меченый! – разозлилась Эмма. – Ты даже словом не обмолвился обо мне моему мужу, забросил меня в эту дыру и…

– А ну попридержи язык, красавица! – прикрикнул на нее мелит. – Если бы не я, твои косточки сейчас белели бы в какой-нибудь яме, а ты бы не была хозяйкой Белого Колодца, которую, как я узнал, любят в округе и почитают словно Богородицу.

Пожалуй, он был прав, и Эмме стало стыдно за свою вспышку. Она не должна забывать, чем обязана мелиту. К тому же стоило ли ей возвращаться в тот мир, где предательство и политический расчет ценились выше человеческих чувств. Здесь же – Эврар прав – ее почитали и любили. Эмма вдруг отчетливо поняла, что так оно и есть. Здесь, в этом маленьком мире, она по-своему свободна, здесь она – госпожа.