— А другого раза не будет, — кокетливо сказала Лариса и покачала своей красивой ногой. — Мы теперь долго не увидимся.

— Едете в отпуск? — учтиво спросил Олег.

— М-м… допустим.

…Ну, хорошо. А дальше? Да, был у нее на дне рождения. Понял все взгляды, намеки и прикосновения. Танцевали, и я, как воспитанный человек, говорил комплименты. Но, когда было предложено остаться, чтобы «помочь убрать», — ушел. Ушел! И, знаешь что, втянуть меня сейчас в тягомотный разговор я не дам… Хватит уже объяснений, сыт по горло.

— Ларочка! — очень оживленно заговорил Мокшин. — Я искренне рад, что вы наконец вырветесь из постылых стен нашего офиса. Поезжайте. Загорайте. Сводите с ума мужчин. Влюбитесь в хорошего, красивого и перспективного физика. Или в генетика. Он несомненно ответит вам взаимностью. А я с восторгом и букетом роз прибегу на вашу свадьбу.

Уф-ф-ф…

Лариса все улыбалась, хотя на шее выступили красные пятна.

— Благодарю за пожелания, они очень уместны, — она поправила на коленях юбку, — самое трогательное в них — поспешность. Должна сказать, дорогой Олег Николаевич, что ваше самомнение выглядит довольно смешно…

…Врет. Все врет. И понятно: женское самолюбие. Конечно, обиделась, вон и щеки покраснели, а в глазах тоска, даже сквозь праведный гнев видно…

— Вы можете сколько угодно воображать себя плейбоем, дело ваше, но это еще не значит, что каждая женщина только и ждет, как бы признаться вам в любви.

…Все поняла. Молодец, ей-богу!..

— Я просила вас зайти потому, — продолжала она, становясь все более официальной и надменной, — что завтра меня уже не будет, а тут лежит документ, с которым вам будет интересно ознакомиться.

Лариса встала, взяла с директорского стола какую-то папку, вынула из нее листок и протянула Мокшину.

Вот это да!

В заявлении на имя директора института копировщица А.Я.Зленко требовала немедленно перевести ее в другую группу. С товарищем Мокшиным О.Н. работать ей стало невозможно из-за его постоянных придирок и, главное, из-за безобразного, неуважительного отношения к подчиненным, непомерного самомнения и нежелания ни с кем и ни с чем считаться. Если дирекция, говорилось в конце, не отреагирует на это заявление должным образом, Алевтина Яковлевна будет вынуждена уволиться.

— Ну как?

— Свинство… — спокойно сказал Мокшин, — свинство и клевета. Ни к кому я не придирался. Просто люди не выносят, когда им говорят правду.

— Почему это, интересно, вы решили, что ваше личное мнение и есть правда? — задиралась Лариса. Но Мокшину было не до нее.

— Пока я давал им консультации, как похудеть, да истолковывал сны, был «самый обаятельный» и «самый человечный», а как вместо этого потребовал работу, сразу стал безобразный и неуважительный.

— При чем здесь сны? Почему вы считаете всех глупее себя? — она явно мстила за разочарование, за унижение, которое только что так мужественно пережила. — Мне, например, вы в прошлый раз тоже не стали гадать, я же не злюсь.

— Да вы-то тут при чем?! Вам, если уж на то пошло, я не стал гадать в ваших же интересах.

— То есть как это?

— Лариса, хватит, не до того.

— Но почему же вы все-таки мне не стали гадать?

…До чего настырна… Ну, получай…

— Да потому, что у вас рука… ненормальная. Плохой получается прогноз.

…Нет, какова Алевтина?!

— Что значит «плохой прогноз»?

— Да дьявол возьми, охота вам! Плохой, бессмысленный. Вас, Ларочка, согласно этому прогнозу, вообще уже нет на свете. Вы в раю. Играете на лютне или на чем там? На арфе. Под сенью кущ. В самом крайнем случае, попадете туда сегодня. Вот сейчас на нас с вами обрушится потолок… Директор уже видел эту кляузу? А? Лариса?

Лариса стояла с застывшим белым лицом, держа перед собой ладонь и с ужасом вглядываясь в нее, точно это был чужой опасный предмет. В третий раз за последние сутки Мокшин видел такое выражение лица. Вчера — Варвара, потом мать и вот теперь… Беззвучно шевеля губами и все так же держа руку на отлете, Лариса начала пятиться к двери, запнулась и упала бы, если бы Мокшин не успел подхватить ее. Он чувствовал, как она дрожит, да нет, пожалуй, это нельзя было назвать дрожью — ее било, трясло, колотило так, что стучали зубы. Мокшин посадил ее в кресло, и она сразу поникла, а лицо закрыла руками.

Это был уже перебор. Опять истерика, еще одна, не многовато ли? А, так тебе и надо, Мокшин, не связывайся. Дамский угодник выискался объяснения, драмы, слезы. В отделе три четверти баб — вот вам и обиды, сказать ничего никому нельзя.

Лариса не двигалась. Он налил в стакан воды из графина.

— Лариса!

Она не шевельнулась.

В приемной застучали каблуки.

— Олег Николаевич! Вас ищут, там собрание… — Это была Майя Зотова.

— Тут Ларисе Николаевне… плохо, — буркнул Мокшин. Этого еще только не хватало, сцена у фонтана при свидетелях.