— Поговорим с вами все-таки через десять лет, — вздохнула Ирина.

— Ага, через десять лет, встретимся у ворот тюрьмы, когда Михаила Васильевича выпускать будут, — все же смог вернуться Гордеев к первоначальной теме разговора.

— Юрий Петрович, давайте не будем начинать все сначала. Я уже все сказала по этому поводу. Могу еще раз повторить: я люблю Мишу, не строю против него никаких козней, не мщу за супружескую неверность, не стараюсь избавиться от него, чтобы воссоединиться с любовником, но жить с убийцей я не могу. Я не отказываюсь от мужа, я останусь с ним, буду ждать, не собираюсь разводиться, буду ездить на свидания, носить передачки, но каждый человек должен нести ответственность за свои поступки и отвечать за свои грехи. Я все сказала.

Гордеев понял, что не добьется больше ничего, настолько тверд и решителен был взгляд Ирины. Юрий уже собирался попрощаться с хозяйкой и уйти, как Соболева взяла его за локоть и произнесла:

— Юрий Петрович, не надо меня презирать. Я знаю, что вы думаете обо мне. И если вы считаете, что мне это безразлично, вы ошибаетесь. Я не понимаю почему, но мне очень важно, чтобы вы поверили в то, что я вам сейчас скажу.

— Я слушаю, — мягко сказал Гордеев.

— Поймите, все, что я делаю, я делаю ради Миши, только потому, что действительно его люблю.

— Я понимаю, — соврал Юрий. Голова у него уже шла кругом. Но здесь ему было делать нечего. Он попрощался и вышел в холл.

— Все же вы мне не верите, — сказала ему напоследок Соболева.

— Верю-верю, — скороговоркой пробормотал адвокат, чуть ли не выскакивая из квартиры.

— Дай-то бог, — Ирина плавно закрыла дверь.

Гордеев вышел на улицу и зашагал к автобусной остановке, сталкиваться с частным извозом ему сегодня больше не хотелось.

«Тоже мне, Сонечка Мармеладова, — злился Юрий, шагая по искрящемуся на солнце асфальту. — Раскаянья ей захотелось, расплаты за грехи. Что за ерунда?! Ей легче стало? Муж — убийца, это неприятно, но муж — убийца, сидящий в тюрьме, по-моему, еще хуже. Неужели она действительно верит, что Соболев убил Колодного? Неужели одна неосторожная фраза, брошенная в присутствии малахольной жены с обостренным чувством справедливости, может искалечить жизнь? Дура!»

Тут Гордеев встал как вкопанный. Его неожиданно и неприятно осенило. Как током ударило. Он понял, почему так злится на Соболеву. Понял. Потому что, если она правда верит в то, что ее муж — убийца, — она сильная и смелая женщина. И это — повод ее уважать. Она не побоялась остаться одна, без средств к существованию, просто почувствовала, как что-то идет вразрез с ее принципами, и не стала с этим мириться, не стала искать компромиссов, а приняла единственное правильное для себя решение. А он идет здесь, возмущается, горит праведным гневом, а все потому, что завидует ей. Завидует ее силе духа и характеру. А еще он вспомнил разговор с Соболевой о семье и задумался, есть ли на свете та единственная, с которой проживет он всю жизнь, не глядя на других женщин, с которой будет просыпаться в одной постели и чувствовать счастье только от того, что она рядом? Ирина вот уверена, что не будет такого, а кто его знает?..

«Может, это Лена? — спросил себя Гордеев. И тут же сам понял всю абсурдность своего предположения. — На Лене жениться — это все равно что жить с бомбой, к которой прикручен неисправный часовой механизм. От нее непонятно чего ожидать. Лена — девушка непредсказуемая, иногда такое выкинет, что хоть стой, хоть падай. Это, с одной стороны, конечно, здорово — не соскучишься, но для семейной жизни не лучший вариант, мягко говоря. В семье все должно быть спокойно, надежно, стабильно. А с Ленкой какая стабильность? Все время как на канате балансируешь. А так хочется тихой гавани и жену — хранительницу домашнего очага… Права все-таки Соболева, все мужики одинаковые», — усмехнулся он.

Гордеев направлялся в Генпрокуратуру. Он, несмотря на протесты своего клиента, все же собирался подать ходатайство об изменении меры пресечения для Соболева. Ну не верил Юрий в виновность бизнесмена, а потому был убежден, что негоже невиновному человеку сидеть в тюрьме среди преступников и негодяев.

Он написал официальное заявление на имя прокурора с просьбой изменить меру пресечения в отношении Соболева на подписку о невыезде, куда приплел и его слабое здоровье, и отличное поведение, напомнил о том, что до этого нелепого недоразумения бизнесмен не был замечен в неблаговидных поступках, в связях с криминалом, к следствию не привлекался, а кроме того, Юрий заметил, что кроме свидетельских показаний жены никаких улик, указывающих на виновность Соболева, нет. Знакомые в Генеральной прокуратуре пообещали поспособствовать с ускорением рассмотрения ходатайства. Когда с рабочими делами было покончено, Гордеев вспомнил, что машина так и осталась одиноко стоять где-то в районе Брянской улицы. Пришлось возвращать-ся за ней. В метро, в переходе на одну из центральных станций, чья-то цепкая рука поймала Юрия за рукав рубашки и настойчиво потянула на себя. Гордеев резко развернулся и увидел старуху, замотанную в черное шерстяное тряпье и опирающуюся на тяжелую деревянную палку.

— Чего тебе, мать? — недовольно спросил Юрий.

— Дай бабушке на хлебушек, — прошепелявила нищенка.

Гордеев начал рассеянно шарить по карманам, наконец извлек из джинсов червонец и протянул бабке. Та своей куриной лапкой схватила купюру и молниеносно спрятала где-то в складках одежды, вернее, того, что раньше было одеждой. Юрий попытался продолжить свой путь, но нищенка не отпускала его. Она пристально смотрела в глаза Гордееву, и тому стало не по себе, даже легкий холодок пробежал по позвоночнику.

— Ну, что еще?

— Среди смерти разгуливаешь, — мрачно произнесла старуха.

— Что-что? — не понял Юрий.

— Среди смерти разгуливаешь, — громче повторила нищенка.

— Да ну тебя, — отмахнулся Гордеев.

— Зло вокруг тебя, — с завываниями затянула бабка. — Зло и смерть. Кровь льется, кровь грешников. Расплачиваются за грехи. Каждого найдет свое наказание. Возмездие. Расплата близится. Проклятие, на всех проклятие. Силы зла вокруг тебя кружатся. Покайся, покайся за мысли неправедные, может быть, вымолишь прощение. Пока у тебя еще время осталось.