Шрифт:
— Малышка, сорвиголова! — воскликнул он. — Я-то не знал, что ты… А ты еще девчонка…
Он взял ее ступню в ладонь и прижался щекой к этой лепестково-гладкой коже на подъеме. Его нежность и жалость искали выхода, но в лексиконе у него не было ласковых слов, и он хрипло бубнил одно:
— А ты еще девчонка… девчонка…
Лена открыла глаза и села на постели, опираясь на выпрямленную руку; простыня свалилась с ее плеча, открыв беленькие, круглые груди. Не убирая своей ноги, она смотрела на Федерико, и в глазах ее зажглось любопытство. А он завладел уже и другой ее ступней, целовал и хрипел:
— Девчонка, малышка!
Он переживал чувство, подобное отчаянию, не догадываясь, что это и есть любовь.
О чудесном появлении брата Ольга Александровна узнала от слепой Маши. И она никак не могла взять в толк, почему Митя не хочет, чтобы о его присутствии в родном доме знал кто-либо еще. С чердака он также не пожелал спуститься, и ей пришлось взбираться туда к нему.
— Говорит, что он инкогнито… Говорит, что так лучше для нас самих, — спешила все выложить Маша. — Просит, чтобы, кроме тебя, ни одна живая душа…
— Господи! Митя! — Ольга Александровна все порывалась ускорить шаг и останавливалась. — Митя! Он жив! Но чего он боится? Счастье-то!
— Я спросила: Митенька, откуда ты? Говорит: с неба, — и смеется.
— Смеется? — не поверила Ольга Александровна. — Какой он, Маша? Он здоров?
— Ну что я могу?.. Здоров, наверно… — своим альтом пропела слепая. — Он нехорошо пахнет, холодом, землей, как из ямы… И еще нафталином. Я просто теряюсь…
— О господи! Почему, как из ямы? Что ты говоришь? Может быть, он?.. — Ольга Александровна не досказала: у нее мелькнула мысль, что брат снова в бегах, бежал из заключения, где, может быть, опять находился.
— Я тоже подумала это, — сказала слепая.
— Что?.. Что ты подумала?! — спросила Ольга Александровна.
— Я подумала то же самое… — Маша даже побоялась выговорить эту догадку вслух.
По лестнице она поднималась первая, боком, подав руку сестре, как бы втаскивая ее наверх; та с великим трудом одолевала ступеньку за ступенькой.
— Надо Леночке сказать, разбудить… — спохватилась Ольга Александровна и встала на середине лестницы. — Ведь он не видел ее… никогда еще не видел!
— Он сказал, что не надо сейчас, что завтра, — ответила слепая. — Я просто ума не приложу… Нагнись, нагнись, здесь низко, — предупредила она сестру перед дверью на чердак.
— Митя!.. — жалобно вскрикнула Ольга Александровна, завидев в полумраке черную фигуру, и беспомощно замахала руками, не в силах сделать еще шаг.
Обняв брата, она судорожно разрыдалась: от него действительно пахло сырой землей, как из могилы… Наконец все трое сели: он на продавленном чемодане — дедушкином кофре, сестры на маминой кушетке с дырявой штофной обивкой; керосиновый фонарь, поставленный на сундук, светил им. И Ольга Александровна растерянно всматривалась заслезенными глазами в немолодого, плотного сложения мужчину, с глинисто-бурым, в трещинках морщин лицом, поросшим черной щетиной, ища родные, помнившиеся ей черты… Этот человек действительно был похож на ее младшего, любимого брата, особенно когда улыбался и уголки его сизых, мясистых губ приподнимались. Но признать в нем брата, которого она давно оплакала и похоронила, она в эти первые минуты затруднилась: было что-то пугающее в сходстве этого чужого сорокалетнего мужчины, сидевшего напротив, с ее Митей… Недоумение вызывала и его одежда: помятое, старомодное, с бархатным воротником пальто, наглухо застегнутое, и каракулевый потертый пирожок на голове — совсем такой же, какой носил покойный отец; а может быть, это и была одежда отца, которую брат нашел на чердаке? С непонятным самой Ольге Александровне замешательством она расспрашивала:
— Митенька, где же ты был все время? Мы ничего не знали… Наводили справки, писали… И ничего, ничего!.. Боже, какое счастье, что ты жив! Но где ты был?..
А он, Митя, словно бы и не принимал всерьез ее расспросов — улыбался, отделываясь ничего не значащими фразами:
— Бродил по свету, путешествовал… — и коротко похохатывал.
— Но как ты мог так долго молчать? Ни письма, ничего… И значит, тот суд окончился для тебя благополучно? Тебя оправдали? — Ольга Александровна сама невольно подсказывала брату ответы. — Слава богу!
— А мне везло, сестра, мне всегда везло… — ответил он.
— Слава богу, слава богу! — настойчиво повторяла она, убеждая самое себя. — Хоть бы ты папе написал, хоть бы одно слово. Папа так ждал тебя.
— Отец не дожил, да!.. Жаль!.. Славный был старик, хотя и либерал. — И брат Митя опять почему-то хохотнул. — Фейерверки любил, всякие там свечи, колеса…
— Ах, Митя, мы так настрадались, наплакались!.. — воскликнула Ольга Александровна. — Папа не мог утешиться… Неужели ты не понимал, что твое молчание жестоко! Жестоко!
— Весной к вам приходил человек от меня… Был у вас мой Лепорелло? — спросил он.
— Только напугал нас с Олей, — подала свой ангельский голос Маша. — Не сказал ничего определенного. Мы не знали, что подумать.
Улыбка держалась еще на лице Дмитрия Александровича, но он испытывал уже порядочную докуку. Решительно все в родных местах, даже здесь, в родном доме, обмануло его — даже свидание с сестрами не доставило ни особенной радости, ни развлечения. Да и такой разве — на чердаке, среди старого хлама — представлялась ему встреча со своей семьей, ради которой он и предпринял эту опасную экспедицию!.. Не прошло и получаса, как он расцеловался со старшей сестрой, с Олей, единственной, кого он с удовольствием вспоминал все годы, а ему уж не терпелось прервать их свидание. Прежней красавицы сестры, когда-то тревожившей его мальчишеское воображение, не было больше, была дряхлая не по летам старуха, со свистящей одышкой, со слоновьими ногами. А ее дотошное любопытство: почему, да как, да откуда ты — вызывало раздражение: не мог же он ей сразу все о себе сказать?! Профессиональная осторожность не позволила Дмитрию Александровичу полностью открыться и сестре Маше. А теперь он был еще менее к тому склонен: эти две старушки могли его выдать даже по неразумию, случайно. И вообще ему было не до разговоров: он охолодал, устал, и ему хотелось есть, хотелось горячего чаю, а еще лучше коньяка — вот в чем он действительно нуждался!