— Анна Павловна? — неуверенно сказал Самосуд, встав со стула.

— Я самая… Здрасьте, Сергей Алексеевич, извините, что побеспокоила, — приближаясь скользящими шажками, заговорила она преданно, почти что влюбленно. — Мне и мой Степан, муж мой, когда по повестке уходил, велел: если что, какая будет надобность, обращайся, велел, к Сергею Алексеевичу непосредственно! Очень он высоко вас ставил. И мы все — в нашем Спасском… Мы про вас так и говорим: «Наш учитель…» Да что там?! Сколько лет вместе прожили! А кроме добра ничего от вас не знали.

Ее заслезенное, в красных пятнах лицо выражало умилительную ласковость. А за всем этим, за ее неумелой лестью, был страх — Самосуд так хорошо ее понимал, — страх перед ним, человеком, уводившим ее сына вслед за ушедшим мужем. Вероятно, он представлялся ей, этой женщине, воплощением ужасного могущества.

— Ну-ну, говорите, Анна Павловна! — сказал он, сам страшась ее просьбы.

— Я об Жене хотела… Болезненный он, вы же знаете, исключительно нервный. И простужается часто, температурит: чуть что — тридцать семь с десятыми. Только-только этой зимой ему семнадцать будет — седьмого декабря его день. Мы, конечно, отмечаем… — Она даже улыбалась, изо всех сил стараясь быть особенно приятной. — Призываться ему не скоро еще… Я, конечно, сознаю про наше военное положение. Но главное дело: поздороветь Жене надо. На вас, Сергей Алексеевич, надежда!

Самосуд невольно, как бы ища поддержки, оглянулся назад. Вообще-то Женя Серебрянников был «годен при чрезвычайных обстоятельствах», как почти обо всех выпускниках написал школьный врач. Но, чтобы не видеть этой мученической улыбки, Сергей Алексеевич готов уже был, кажется, сказать: «Забирайте сына и бегите с ним».

— Отпустили бы Женю… — задрожавшим голосом выговорила свою просьбу Анна Павловна.

И вдруг она тяжело опустилась на пол — сперва на одно колено, потом, помогая себе рукой, на другое. Платок сполз с ее плеч, и она, раскачиваясь, стала на коленях придвигаться к Сергею Алексеевичу.

— Что это?.. Что вы!.. Что вы!.. — испуганно забормотал он.

— Как на бога молиться на вас буду! — сказала она с порывом. — Отдайте мне Женю!

— Прошу вас… Не надо!.. Встаньте! — Он кинулся к ней, чтобы поднять, и она с неожиданной силой оттолкнула его.

— Как на господа бога! — она усилила голос, словно бы угрожая. — Здоровьем Женьки клянусь!

— Хорошо, хорошо, пожалуйста! — Сергей Алексеевич соглашался на все. — Но я не бог, я сделаю, что могу.

Он подхватил ее под локоть, но она грубо вырвала руку.

— Сделаете?! — выкрикнула она. — Вы сказали, что сделаете? Правда сделаете?!

— Да, конечно! Вставайте же, — упрашивал он.

— Не откажетесь от своего слова?..

Волосы ее рассыпались, упали на лицо, и она вскидывала головой, отбрасывая их.

— Да, да! — повторял Сергей Алексеевич.

Они не заметили, что были уже не одни в комнате: вбежавший Женя остановился в открытых дверях… И тут же инстинктивно подался назад, точно увидел что-то невыразимо стыдное, на что ему запрещается смотреть. Затем он сорвался и побежал к матери.

…Когда товарищи сказали Жене, что они видели, как Анна Павловна пошла к Самосуду, он очень расстроился.

В долгих разговорах дома он убедительно, казалось, растолковал ей, что не может прятаться в тылу, когда его товарищи будут воевать — это во-первых, а во-вторых, что было бы просто глупо не воспользоваться прекрасной возможностью пойти на фронт всем классом, без проволочек и формальностей. И сейчас он даже встревожился: могло ведь случиться, что просьба его матери возымеет действие, и Самосуд, чего доброго, уволит его из отряда.

Но того, что случилось в действительности, он не мог себе представить и в самую скверную минуту. Мать, непохожая на себя, растрепавшаяся, тяжело ползала на коленях перед директором, простирала руки и что-то выкрикивала, мотая головой. Ее черный, с бахромой, платок валялся на полу, а из-под складок юбки, сбившейся на ногах, высовывались подошвы старых туфель с покривившимися каблуками. И нестерпимое чувство — не досада, не гнев на эту бесстыдно унизившуюся женщину, которая была его матерью, но обида за нее опалила Женю Серебрянникова.

Он поймал ее руку, стиснул и сам опустился, вернее, упал на колени.

— Зачем?.. Зачем?.. — Едва слышное, торопливое «зачем» только и слетало с его губ.

Самосуд потерял над собой всякий контроль.

— Черт!.. Черт!.. — заорал он. — Да вставайте же, черт возьми! С ума вы посходили!.. Анна Павловна!.. Вставайте немедленно!

Женя дернулся, как от удара, вскинул глаза. И Сергей Алексеевич, оторопев, умолк — так остро сверкнул их мгновенный, такой ненавидящий — иначе не скажешь — взгляд.