Буршин вошел в полутемный коридор, в тишину старого своего жилища. Он вошел робкий, растерянный. Снял кепку и долго ненужно мял ее в руках.

Никогда в жизни он не был таким растерянным.

Высокий, красивый парень подозрительно посмотрел на него исподлобья. Это был тот самый парень, чей снимок Буршин видел в "Известиях".

– Я ваш папа, - сказал Буршин. И не узнал собственного голоса.

Парень еще более подозрительно посмотрел на него. А девушка, та, что открывала дверь, переспросила:

– Наш папа?

– Да, - сказал Буршин тихо и, увидев вешалку, повесил свою кепку на крюк.

Из комнаты вышла немолодая женщина. Она в нерешительности остановилась против посетителя, всматриваясь в него. Потом просто, как тысячу раз в повестях и романах, бросилась ему на шею и заплакала, тихо всхлипывая.

И этот плач мгновенно поставил все на свои места.

Буршин снял макинтош, повесил его рядом с кепкой и прошел в комнату. Он испытывал еще некоторую неловкость. Белокурую дочку, такую большую и незнакомую, неудобно было называть на "ты". Да и сын, этот крупный парень с уверенными, мужскими движениями, казался чужим, незнакомым.

В дом свой Буршин вошел, как в сон. Он сел в кресло и не знал, с чего начать разговор. Помолчав минуту, он все же начал и сразу рассказал все. Все, что придумал за это время, сидя в тюрьме. Он ничего не сказал о воровской своей профессии, о тюрьмах, о побоях, о побегах. Он сказал:

– Я работал бухгалтером... Просто работал бухгалтером в одной коммерческой фирме в Польше...

– В Польше?
– удивился сын.

– Ну да, в Польше, - подтвердил отец, будто в этом не было ничего удивительного.
– В Польше, в городе Варшаве, в небольшой торговой фирме.

– Н-да, - неопределенно произнес сын и еще более подозрительно посмотрел на отца.

– А где Яша?
– вдруг спросил отец и оглянулся по сторонам.

– Яши давно нет, - подняла к глазам уголок передника жена.
– Яша умер еще в двадцать пятом году. В феврале двадцать пятого года... От скарлатины...

– От скарлатины?

– А как же вы попали в Польшу?
– спросила дочка, стоявшая у окна.

– Кто? Я?
– повернулся к дочке Буршин, и лицо его порозовело то ли от внезапного волнения, то ли от лучей заходящего солнца.
– Видишь ли, какая история, - проговорил он после долгой паузы, - в Польшу я попал случайно. Поехал, собственно говоря, в командировку. Я часто тогда ездил в командировки. Мать вот помнит... Ну и тут поехал ненадолго. А меня там вдруг задержали. Приняли, как я понял, за шпиона, хотели даже посадить в тюрьму. Даже почти что посадили. Потом разобрались, судить не стали, но из Польши не выпустили...

– А потом?
– спросил сын.

– Что "потом"?
– повернулся к сыну Буршин.

– А потом - выпустили?

– Не то что выпустили, Мне самому пришлось бежать, хотя я занимал там впоследствии уже вполне приличную должность. Я же говорю, я работал бухгалтером...

– Так, так, - сказал сын, невесело усмехнувшись, и непонятно было, верит он словам отца или в чем-то сомневается.

– Вот так, - усмехнулся и отец, пожав плечами.
– Одним словом, принял я за эти годы, как говорится, казнь господню. И там поляки меня преследовали, и тут я сразу же ввалился в неприятность. На границе меня чуть не убили, да и потом пришлось отсидеть в тюрьме, пока разобрались у нас, что такое я из себя представляю. На старости лет, вот видите, пришлось отсидеть в тюрьме в своем же родном отечестве...

– А в какой тюрьме, в каком городе?
– опять спросил сын, но уже без усмешки, сочувственно.

– В двух тюрьмах я сидел, - вздохнул отец.
– Последние месяцы я находился в Минске, в минской тюрьме...

– В одиночной камере?

– Нет, зачем!
– будто растерялся отец.
– Я в общей сидел, со всеми. Да и не все время сидел. Днем-то мы работали в мастерских. Щетки делали, умывальники, замки. Всякую мелкую работу исполняли. Я-то, правда, и в тюремных мастерских работал бухгалтером. По старой своей специальности. Одним словом, занимался учетом. Учетная работа...

– Это еще хорошо, - сказал сын.

А дочка вздохнула. И жена вздохнула.

– А Яша, значит, умер?
– сказал отец.
– Жалко Яшу. Ему бы сейчас было...

Но Буршин так и не успел подсчитать, сколько сейчас было бы лет его сыну Якову.

В комнату, не постучавшись, твердым шагом вошел в макинтоше и в шляпе чернявый молодой человек.

Буршин заметно встревожился, увидев незнакомого. Но тут же сразу выяснилось, что это его зять, муж дочери. Они недавно поженились, на той неделе.

– Жалко, я опоздал на свадьбу!
– уже развеселился Буршин, здороваясь с зятем.

Зятю наскоро пересказали печальную историю тестя, только что тут рассказанную. И зять присел на стул, готовясь слушать ее продолжение. Он внимательно и удивленно смотрел на тестя черными выпуклыми глазами.

Буршин должен был еще объяснить причину своего длительного молчания. И он объяснил:

– Вы понимаете, я написал вам три письма. Вы мне не ответили. Ну, я решил, что вы переехали. И больше не писал...