Он бы совсем не удивился, если бы она растворилась в воздухе, как туман на лугу. Он не ощущал даже счастья, а только смотрел на ее бледное и смущенное лицо и заметил, что ее прямой носик с этой стороны виден как-то иначе…

Через некоторое время он наконец догадался, что свершилось чудо… Ему не придется ожидать ее в парке, не придется торопиться к больным, пытаться разными способами сократить часы, остающиеся до сумерек, потому что она тут, она вместе с ним, одна-одинешенька… Он испытал даже что-то вроде разочарования.

– Вы на прогулку? – спросил он, почувствовав в ту же минуту, как выговаривал эти слова, что ведет себя как дурак, потому что ведь это уходящее мгновение – самое важное в жизни и запомнится на всю жизнь. Но тотчас, едва он осознал это, наступило забвение и такое полнейшее безразличие, словно кто-то засыпал предыдущее впечатление мешком песку…

– Я гуляю здесь каждый день; разумеется, если нет дождя… – ответила панна Иоанна.

Юдым знал, что она солгала. Знал, что она пришла сюда впервые и именно затем, чтобы встретить его. Слова ее он слышал хорошо, но ему казалось, что они доносятся откуда-то издалека. Впрочем, он не понимал их, захваченный радостью – глядеть в ее сердце.

– А панна Ванда?

– Панна Ванда в это время ездит верхом с господином управляющим.

– А вы не ездите верхом?

– Езжу. И очень люблю. И когда-то, когда-то… Боже мой!. Но теперь я уж не могу. У меня, должно быть, что-то неладно с сердцем, совсем немного, порок или что-то в этом роде, потому что после каждой прогулки верхом я чувствую боль как раз там, где оно бьется, противное. И после этого у меня бывает бессонница.

Юдым, слыша эти слова, почувствовал самую настоящую физическую боль в своем сердце и такое горе, такое беспричинное, безграничное горе, что ему пришлось стиснуть зубы, чтобы не разразиться плачем.

– Почему же вы не посоветовались с каким-нибудь хорошим врачом в Варшаве?

– Э… Хороший врач тут ни при чем. Да, впрочем, стоит ли обращать внимание? Просто не ездить верхом – это так легко…

– Это вовсе не порок сердца. И никакой болезни в этом нет… – говорил он с улыбкой. – Обыкновенное, самое обыкновенное переутомление. Непривычный организм…

– Мой организм?

– …под влиянием усиленного напряжения на некоторое время истощается… Быть может, было бы неплохо, если бы вы перемоглись и какие-нибудь два, а то и три раза в неделю ездили на этой сивке.

– Вы думаете?

– Право так. Вы, должно быть, выглядите на лошади прелестно…

Он сказал эти слова, не задумываясь над их смыслом.

– Вот так терапия! – сказала она, не поднимая глаз. Светлая улыбка, прелестнейшая из улыбок осветила ее лицо словно солнечным сиянием. Брови и губы весело вздрогнули. Одно мгновение Юдым тщетно ждал, что уста скажут крылатое слово, которое таилось в этой прелестной улыбке. Нежный румянец, словно заря, разгорался на ее щеках.

– Знаете, я хочу вас спросить, – говорила она, все больше краснея, – вы не ездили иногда трамваем на Хлодную или на Валицув?

– Ездил… Разумеется… А почему вы об этом спрашиваете?

– Так. Я несколько раз видела, как вы ехали в те края. Вы были тогда немного другой, чем теперь. Впрочем, это, может быть, потому, что вы были в цилиндре. Это было года три тому назад, а то и больше.

– Почему вы тогда обратили на меня внимание?

– Не знаю.

– Зато я очень хорошо знаю.

– Неужто?

– Наверняка знаю.

– Ну, так скажите же, почему?

– Потому что…

Юдым побледнел. Он почувствовал, как у него волосы становятся дыбом на голове и как холодная дрожь волной пробегает по всему телу.

– Нет, – сказал он, – сейчас не скажу. Когда-нибудь в другой раз…

Панна Иоанна обернулась к нему, всмотрелась в его лицо искренними, чистыми глазами и умолкла.

Они долго шли молча.

По ту сторону луга, на краю плоскогорья, были разбросаны избы. Это была деревня, куда направлялся Юдым. Дорожка, узкая в низине, вывела их на широкий, огороженный жердями и изрытый бесчисленными колеями проселок. Панна Иоанна прошла этой широкой дорогой несколько десятков шагов. Вдруг она остановилась и сказала:

– Вы в деревню?

– Да, к больным.

– Туда я не пойду.

– Почему?

– Нет, не пойду.

– Вы вернетесь домой? – спросил он, и в его глазах и в голосе была боль.

– Да, пора. Впрочем… Вы там долго пробудете?

– Не очень, каких-нибудь полчаса.

– Вот как… Я подожду здесь. Или лучше…

– Панна Иоанна!..

– Или лучше там, на склоне того холма.

– Ах, как это хорошо! Это чудесная, чудесная мысль!

Он быстро пошел своей дорогой. Он бы охотно побежал, охотно пренебрег бы больными вообще. Его удерживал лишь предрассудок: она там ждет его, и если он не выполнит… Эта уверенность доставляла ему безграничное наслаждение. Он чувствовал, что это – сближение, почти свидание, как бы условленное время совместной радости. И вместе с тем он суеверно радовался, что счастье пришло само, что он его не добивался, не выпрашивал.