Именно этим смыслом слов и руководствовался Микадо. И подвёл он своих пленников под эту незримую черту выбора! Любую петлю выбирай, зато очень демократично и современно. Тут уже его никто не осудит, ни свои ни чужие люди.

А император любил блеснуть своими обширными познаниями в области литературы. И старался как-то воплотить их в свою жизнь. Для тех, кто это понимал и ценил его великие познания, это был его настоящий триумф. И тут всё отлично у него получалось.

Жаль, что сейчас собралось не то общество, где можно было бы воссиять во всю свою силу гения. Но всё равно и под лестной подоплёкой чётко прояснялась вся невидимая трагедия пленников, кто понимал это. А именно?

На данном этапе и в Японии дела пленных казаков сейчас обстояли не лучше, чем в старой России простолюдину.

— Могут казаки и остаться в Японии. И служить самому Великому Японскому императору, и стране Восходящего Солнца, в моей охране.

А мы известим русское правительство. И даже, родственников известим о их патриотическом поступке, во имя Великой Японии. И, как героям, им награды дадим. Конечно, не за военную доблесть и мужество, но всё же не обидим их!

Всё, как истинным японцам положено. Что заслужили своей доброй службой иноземцы — то получайте в награду!

Вот так умышленно загоняет император казаков в невидимую петлю.

Опять ликует японский народ такому мудрому решению императора.

— Касаки! Касаки! Касаки! Касаки!

А нам с Василием стало жутко от таких нежданных слов императора. Этого мудрого и Высочайшего Правителя древнейшей страны Восходящего Солнца. Нас чуть кондрашка не хватила.

Предателями мы никогда не были, а тут такая перспектива залезть в навоз по самые уши. Аж жутко становятся от такой перспективы.

Но моя любимая Идиллия с робкой надеждой смотрит на меня. Это её последняя надежда не растеряться со мной в этом штормующем море жизни. Остаться здесь! И вот она опустила свои чудные, угасающие глаза. Спрятала их от меня, чтобы не расстраивать. Любимая прекрасно поняла меня и без всяких моих «трепетных» слов.

Нельзя требовать от человека невозможного. И что всякому разумному деянию есть предел. А толкать на предательство Родины, да ещё своего любимого человека — тяжкий грех! И она не сделала этого. Моя Идиллия святой человек. И я счастлив оттого, что она так понимает меня. И нет на свете человека сейчас счастливей меня. Прожить бы нам всю свою жизнь вот так — в море счастья.

Но надо снова возвращаться в адскую бытность этого, не нами придуманного, праздника, нашего поражения, но ещё не погибели, и приторной славы предательства.

Василий Шохирев, по казачьему обычаю, поклонился Великому императору, а затем на все четыре стороны японскому народу.

— Благодарю вас, ваше величество, за подаренную мне свободу. Но остаться в Японии я не смогу по нескольким причинам. Первая: потому что я, как честный казак, присягал русскому царю: ему верно служить и Отечеству. И я не могу изменить данной присяге.

Вторая причина: у меня в России есть семья и растут дети. И я просто обязан быть с ними, исключение составляют война или учебные сборы.

И третье: у нас в России и так говорят, что незваный гость хуже татарина. Поэтому я не хочу вам создавать лишние проблемы и пренебрегать вашим гостеприимством. Дороже моей России для меня во всём мире страны не существует.

Охнула заинтригованная масса людей на площади в своём великом восхищении и недоумении казаками.

— Мне каждый день снится родительский дом, где я маленький и босоногий бегу по росистой траве. То я слушаю поющего жаворонка из пронзительной синевы небес. Ведь я потомственный казак и всё это моя Отчизна. Это моя душа плачет! Зовёт меня! Я только домой хочу и у меня нет других желаний, ваше величество. А наград мне и своих достаточно. Не обессудьте, ваше величество, за всю мою высказанную дерзость. Я русский человек и моей душе здесь, как в темнице, тяжело.

Поклонился Шохирев японскому императору и на все четыре стороны японскому народу.

— Спасибо вам, добрые люди!

— Пусть будет по-твоему — высказался император. — Езжай домой, казак, к своей семье. А награду всё же прими, — и орден подаёт Шохиреву: — За дружбу наших народов! Это юбилейная награда, для ваших пленённых офицеров изготовлена. Но на них столько крови, и своей и чужой, что не будет в этой награде искренности и душевной чистоты, как у вас.

Хотя каждый из них посчитает за честь их носить. А получить орден, лично из моих рук, ещё большая честь. Так что носи, казак, ты с честью заслужил эту награду. Мой народ не против такого решения. И снова буря оваций, нахлынула на нас.

— Касаки! Касаки! Касаки!

Я тоже предстал пред лицом японского Микадо. И всё повторилось: не захотел я оставаться на чужбине. И нарушать данную русскому царю присягу я тоже не стал.

Принял я орден из рук императора уже спокойнее, чем Василий. Ведь я не против дружбы наших народов: я против всякой войны. Кто, как не мы с Василием, заслужили её. И перед лицом смерти не дрогнули, и с честью выдержали плен, и ещё разные испытания, уготовленные нам судьбой.

Но меня ждало уже другое, вольно или невольно, последовавшее испытание, и, наверное, самое тяжёлое и роковое.