Какова бы ни была связь между двумя последними предложениями тети Мэри Мерайи, Аня почувствовала, что выяснять это в данный момент ей не по силам. Она заметно побледнела.

— Я, пожалуй, поднимусь к себе и прилягу, — сказала она громко, поднимаясь из-за стола. — Я думаю, Гилберт, тебе лучше не задерживаться в Лоубридже… и стоило бы, наверное, позвонить мисс Карсон.

Она поцеловала Уолтера на прощание довольно невнимательно и торопливо — было очень похоже на то, что она совсем не думала о нем. Уолтер очень надеялся, что не заплачет. Тетя Мэри Мерайя поцеловала его в лоб — так неприятно, когда на лбу остается мокрый след поцелуя, — и сказала:

— Веди себя прилично за столом, когда будешь в Лоубридже, Уолтер. Смотри не объедайся. Будешь объедаться, придет большой черный человек с большим черным мешком, в который он сажает всех непослушных детей.

Было, вероятно, не так уж плохо для тети Мэри Мерайи, что Гилберт вышел, чтобы запрячь Серого Тома, и не слышал ее речей. Он и Аня всегда обращали особое внимание на то, чтобы никогда не пугать своих детей такими вздорными выдумками, и не позволяли делать это другим. Впрочем, Сюзан, убиравшая со стола, слышала все до единого слова, однако она сдержалась, и тетя Мэри Мерайя никогда не узнала, что едва избежала того, чтобы ей в голову швырнули соусник вместе с его содержимым.

Обычно Уолтер получал большое удовольствие от поездок с папой. Его пленяла красота, а дороги в окрестностях Глена святой Марии были удивительно красивы, особенно дорога в Лоубридж. Она казалась двойной лентой танцующих на ветру лютиков — с зеленой кромкой папоротников в тех местах, где к ней подступали манящие густой тенью рощи. Но сегодня папа, судя по всему, не хотел разговаривать и погонял Серого Тома так, как никогда прежде. Когда они добрались до Лоубриджа, он отвел в сторону миссис Паркер, сказал ей несколько торопливых слов и бросился вон, даже не попрощавшись с Уолтером. Уолтеру вновь пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы удержаться от слез. Было, к сожалению, слишком очевидно, что никто не любит его. Мама и папа любили его прежде, но больше не любят.

Большой, неухоженный дом Паркеров не показался Уолтеру приветливым. Но, возможно, никакой дом не произвел бы благоприятного впечатления в подобный момент. Миссис Паркер повела маленького гостя на задний двор, откуда доносились визги бурного веселья, и представила детям, которыми этот двор, казалось, был переполнен. Затем, не теряя времени, она вернулась к своему шитью, порекомендовав им познакомиться самим — прием, дававший прекрасные результаты в девяти случаях из десяти. Можно ли винить ее за то, что она не сумела разглядеть в маленьком Уолтере Блайте того самого «десятого»? Мальчик нравился ей… ее собственные отпрыски были славными, общительными ребятишками… Фред и Опал имели некоторую склонность напускать на себя монреальскую важность, но она не сомневалась в том, что они никогда и ни к кому не отнесутся недоброжелательно. Все пройдет гладко. Она была так рада, что может выручить «бедную Анну Блайт» — пусть всего лишь избавив ее на время от забот об одном из детей. Миссис Паркер очень надеялась, что в Инглсайде все кончится благополучно. Анины знакомые, напоминая друг другу о событиях двухлетней давности, связанных с рождением Ширли, тревожились за нее гораздо больше, чем она сама.

На заднем дворе — дворе, переходившем в большой тенистый яблоневый сад, — вдруг стало тихо. Уолтер стоял, глядя серьезно и робко на детей Паркеров и их кузена и кузину Джонсон из Монреаля. Билл Паркер, десятилетний румяный и круглолицый сорванец, «удался в мать» и был, на взгляд Уолтера, очень взрослым и большим. Девятилетний Энди Паркер, как могли бы сказать вам лоубриджские школьники, считался «противным Паркером» и неспроста носил прозвище Свинтус. Уолтеру с самого начала не понравилась его внешность — жесткие, коротко подстриженные светлые волосы, хитрая веснушчатая физиономия, светло-голубые навыкате глаза. Фред Джонсон, ровесник Билла, тоже не понравился Уолтеру, хотя был красивым малым с каштановыми кудрями и черными глазами. Его девятилетняя сестра Опал, с такими же кудрями и черными глазами — сверкающими черными глазами, — стояла, обнявшись со светловолосой восьмилетней Корой Паркер, и обе они оглядывали Уолтера довольно снисходительно. Если бы не Элис Паркер, Уолтер, вполне возможно, круто повернулся бы и убежал.

Элис было семь; у Элис была головка в прелестнейших золотых кудряшках; у Элис были голубые глаза, такие же голубые и нежные, как фиалки в ложбине; у Элис были розовые щечки с ямочками; на Элис было желтое платьице в оборках, в котором она выглядела как танцующий на ветру лютик; Элис улыбалась ему так, словно знала его всю жизнь; Элис была другом.

Разговор начал Фред.

— Привет, сынок, — сказал он покровительственно.

Уолтер сразу почувствовал надменность в его тоне и ушел в себя.

— Меня зовут Уолтер, — сказал он сдержанно и отчетливо.

Фред с хорошо разыгранным удивлением обернулся к остальным. Сейчас он покажет этому деревенскому мальчишке!

— Он говорит, что его зовут Уолтер, — сказал он Биллу, скорчив забавную мину.

— Он говорит, что его зовут Уолтер, — сказал Билл в свою очередь, обращаясь к Опал.

— Он говорит, что его зовут Уолтер, — сказала Опал сияющему от удовольствия Энди.

— Он говорит, что его зовут Уолтер, — сказал Энди Коре.

— Он говорит, что его зовут Уолтер, — хихикнула Кора, глядя на Элис.

Элис не сказала ничего. Она лишь восхищенно смотрела на Уолтера, и ее взгляд позволил ему сохранить самообладание, когда все остальные нараспев затянули хором: «Он говорит, что его зовут Уолтер», а затем разразились визгливым издевательским смехом.

«Как весело дорогим детишкам!» — подумала довольная миссис Паркер, расправляя только что сделанные сборочки.