Елизавета погладила его по плечу:

— А что мне оставалось делать? Я знаю, как ты к нему ревнуешь, и понимала: если ты решишь, что он посвящён во все тайны, с тобой придётся нелегко. Пойдём, Роберт, выведи меня в приёмную; сегодня вечером я должна увидеться с Летингтоном и притвориться, что поездка Ленокса в Шотландию меня беспокоит. И нужно подумать, что сказать графине Ленокс в виде напутствия перед тем, как её отвезут в Тауэр.

В полночь 13 февраля 1565 года жители Эдинбурга были пробуждены от сна странным и внушающим ужас явлением. Пустые улицы города огласились шумом битвы; казалось, на них сражается призрачная армия. В безлюдных переулках и на площадях, под холодным беззвёздным небом слышались крики, звон мечей и цокот копыт. На следующий день Джон Нокс взобрался на свою кафедру в соборе Святого Джайлса и заявил, что это знамение, предвещающее войну и несчастья, совпало с прибытием в столицу Шотландии лорда Генри Дарнли.

Дальние родственники Генри Дарнли и Мария Стюарт впервые встретились 17 февраля в гостях у лорда Вемисса. Эта встреча произошла в неофициальной обстановке потому, что так желала шотландская королева: она не хотела связывать себя и бросать открытый вызов Елизавете до тех пор, пока не встретит юношу, о котором Летингтон отзывался с такой похвалой. Оба они нервничали: Дарнли было не по себе оттого, что на приёме присутствовал его отец, который задирал нос и вообще вёл себя так, будто уже стал тестем королевы. Мария суетилась и дважды сменила свой наряд, прежде чем осталась довольна. Движимая женским тщеславием, она твёрдо решила одержать победу, ведь Дарнли был первым из её женихов, который представлялся ей лично. До сих пор она была слишком занята политикой, чтобы обратить внимание на кого-либо из мужчин как женщина и увлечься; она не знала, что такое мужская любовь, если не считать печальных и неполноценных отношений с её мужем и злосчастного инцидента с Шателяром, который закончился на плахе. Она пришла на встречу с Дарнли одетая в одно из своих элегантных и строгих чёрных бархатных платьев, которые подчёркивали грацию её фигуры и изысканный цвет лица, а через плечо был перекинут шарф из алой шотландки царственного клана Стюартов, свисавший до пояса. Хотя Дарнли слышал о красоте Марии от Летингтона и своего отца, увиденное застало его врасплох. Увидев, как эта женщина приближается к нему по длинному, холодному залу в доме Вемисса, он застыл на месте, от волнения его красивое лицо раскраснелось. Он знал о женщинах более чем достаточно, однако ему ещё не приходилось встречать женщину со столь величественной поступью, как у этой королевы; он никогда ещё не видел такого лица, бледность которого гармонировала с оригинальным цветом волос, тёплых и блестящих, как буковые листья осенью, и таких сверкающих глаз, которые одновременно могли менять свой цвет. То была, безусловно, самая прекрасная и самая необычная женщина из всех, которых он повидал на своём веку.

Мария не ожидала, что он окажется таким высоким. Хотя ей говорили, что он хорош собой, она и представить себе не могла, какое воплощение юности и изящества встретит её в этот февральский день.

— Добро пожаловать в наше королевство, милорд. Мы очень рады наконец с вами встретиться.

Дарнли низко склонился, целуя ей руку:

— Радость испытываю прежде всего я, ваше величество. Простите великодушно моё замешательство; я ожидал встретить лишь королеву Шотландии, а встречаю королеву всех женщин.

Произнести этот галантный комплимент не составило для Дарнли никакого труда; он обучался светским манерам при дворе Елизаветы, где они были едва ли не самыми утончёнными в Европе. Он обращался к шотландской королеве так, как все английские царедворцы говорили со своей. Мария улыбнулась, и её глаза смягчились; казалось, в них засияло солнце, и из карих они стали голубовато-зелёными.

Она ожидала встретить молодого человека вроде тех, что окружали её в Шотландии — юношей, которые отличались только силой и решительностью, ни один из них не мог сравниться с этим редкостным красавцем, на лице которого было написано нескрываемое восхищение. Мария ещё ни разу в жизни не была влюблена. В двадцать четыре года она была вдовой и девственницей; несмотря на пройденную во Франции школу и серьёзный опыт последних бурных четырёх лет, она сохранила роковой романтизм своего отца. Не прошло и получаса с той минуты, как она увидела Дарнли, а она уже потеряла голову.

Через два дня он был официально представлен ко двору в Холируде, и обрадованному Леноксу стало ясно, что его сын вот-вот станет новым королём Шотландии. Другие, например Муррей и Рутвен, наблюдали за развитием романа королевы с подозрением и возмущением. По сути дела, это Мария Стюарт ухаживала за своим возлюбленным, а не наоборот. Её слепая страсть к Дарнли раздражала ревнивых шотландских лордов, которые не видели ничего достойного восхищения в его английских манерах и роскошных нарядах; их сыновья мужественнее, сильнее, в них куда больше шотландского, чем в этом долговязом бледном юнце с его притворством и жеманными выкрутасами. Также их раздражало то, что он оказался недурным наездником и атлетом; возбуждённый успехом и очевидными знаками внимания Марии, он пока что не нуждался для поднятия духа в пьянстве и дебоширстве. Он одержал такую лёгкую победу, что красота и обаяние добычи поначалу его ошеломили; он старался показать себя с лучшей стороны, особенно тем, кто так желал найти в нём какие-то недостатки, что касается Марии Стюарт, то ей он казался состоявшим из одних достоинств.

Но скоро ненасытная похоть внушила Дарнли мечты обладать ею физически, так что ни о чём другом он уже не мог думать, а невинность Марии возбудила в нём тщеславное желание пробудить в ней дремавшую ранее страсть. Скрывавшаяся за изысканной внешностью низость натуры сделала его одержимым идеей полностью подчинить себе свою кузину; в нём вспыхнули амбиции, которые, как он считал, могли воплотиться в жизнь лишь при отсутствии помех с чьей-либо стороны и её безоговорочном подчинении.

С нею он действовал умно, стараясь казаться на первых порах нежным и изысканным; он испытывал извращённое удовольствие от того, что поступал вопреки своим наклонностям до того времени, когда он будет вправе использовать её как заблагорассудится. Глядя на её безрассудную страсть к себе, он распускал хвост, как павлин. К тому времени, когда самоуверенность лишила его осторожности, Мария была уже настолько ослеплена любовью, что ничего не замечала.

В душе она всегда жила чувствами, хотя эти чувства сдерживались необходимостью и дисциплиной, которая всегда требовалась от принцессы королевских кровей. Люди, подобные Летингтону и её дядьям Гизам, были способны обуздывать её темперамент и смирять её гордость лишь до тех пор, пока её страсти спали. Теперь Дарнли их пробудил; она настаивала на том, чтобы брак между ними был заключён как можно скорее, и Рутвен отпускал ядовитые насмешки о её похотливости. И хотя со стороны Марии здесь наличествовала истинная любовь, отношения между ними начали носить всё более нескромный характер, что оскорбляло даже Летингтона, который любил королеву и возлагал на её брак такие надежды.

К лету далеко идущие амбиции Дарнли стали очевидны всем, кроме Марии. Он так раздулся от самомнения, что начал оскорблять её лордов, причём особое наслаждение ему доставляло задирать того, кто был к этому особенно чувствителен — лорда Джеймса, чья неприязнь к сестре ещё больше усилилась при виде заносчивости и притворства её будущего мужа. Он фамильярничал с её неприступными фрейлинами, чтобы насладиться зрелищем того, как они смущаются за госпожу.

Порой королева видела, как он, залпом осушив стакан вина, разваливается в кресле, а на его раскрасневшемся лице появляется какое-то неприятное выражение. Однако она извиняла это его юностью — ведь ему всего девятнадцать и он, видимо, тоскует по родине, а если у него немного закружилась голова, то винить в этом она должна себя, а не Дарнли.