Она говорила спокойным, убеждающим тоном. Он сам удивился тому, насколько сильно его тронули ее слова.

— Нет, — сказал он. — Может, и стоило.

— Ты был счастлив с Эдвиной?

— Очень. О мужчинах ты, конечно, можешь отзываться цинично, Диана, но знай: Эдвину я любил так, как ты говоришь, что любишь меня. Ее уже нет со мной, но я все еще люблю.

Она теребила ремешок своего кошелька.

— Выходит, — сказала она, — все эти годы мы двигались с тобой в противоположных направлениях. Я любила тебя, а ты любил Эдвину. Но я думаю, что именно это и делает жизнь интересной: противоречия. И тут самое время перейти к другой причине, заставившей меня пригласить тебя в Париж. Ты кое-что должен мне, Ник, и я собираюсь предъявить счет. Не из злобы и не из мести. Все это во мне давно умерло. Просто из чувства справедливости.

— Что я тебе должен?

— Нацисты поносят тебя в своей печати, — уклончиво начала она.

— Что с того? Американцы поносят меня в нашей печати.

— Доктор Геббельс называет тебя Титаном смерти. Он говорит, что войну спровоцировали ты и Черчилль. Он заявляет, что вы заработали на войне сотни миллионов. Это правда, Ник?

— Естественно, я делаю деньги. По-моему, едва ли найдется предприниматель, кроме разве что производителя игрушек, который бы не делал деньги на этой войне. И, знаешь… Гляжу я на твое норковое пальто и думаю, что ты тоже неплохо устроилась. Кстати, я удивляюсь, как у тебя хватает смелости носить его на людях?

Она пожала плечами:

— Здесь меня считают экзотической личностью, у которой всегда свой стиль. Парижане простят всякого, что бы он ни делал, если у него есть свой стиль.

— Но когда война кончится, не думаю, что они будут столь же снисходительны. Особенно когда узнают, откуда у тебя эти деньги.

— Вот ты сам и заговорил о том, о чем я не решалась начать. Я доила нацистский режим как могла, но я никогда не симпатизировала нацистам. Геринг умеет быть очаровашкой, но внутри он животное. И кроме того, в сердце я чувствую себя до сих пор американкой. Ты можешь мне не поверить, Ник, но в самом начале войны, когда немцы были еще в силе, я искренне боялась того, что они смогут выиграть. Я боялась за Штаты. Теперь я получила возможность помочь врагам нацистов, и мне радостно на душе от этого. А что до моего будущего, то я рассчитываю обеспечить его с твоей помощью.

«Она очень осторожно подходила к главному, — думал он, глядя на нее. — Но теперь, кажется, начинается».

— Через несколько месяцев я покину Париж, — продолжала она. — Я захвачу с собой столько денег, сколько смогу, и отправлюсь в Швейцарию, где собираюсь дождаться окончания войны. Мне абсолютно все равно, что станет с моим ночным клубом. Если его не прикроют немцы, то это обязательно сделают французы, едва вернут себе власть.

Она замолчала, не спуская с него глаз.

— Ты забрал себе то, что предназначалось мне в наследство, Ник. Ты забрал себе компанию Рамсчайлдов, которая была основана моим дедом и в один прекрасный день должна была стать моей. Я не хочу сказать, что ты забрал ее себе незаконно. Просто ты владеешь ею, а я нет. Я хочу получить часть моего наследства. Я хочу этого, потому что считаю, что имею на это право, и потому еще, что по моем приезде в Швейцарию я хочу иметь обеспеченную старость. Кстати, я лгала насчет тяжелой болезни. Я здорова как лошадь.

— Сколько? — спросил он.

— Я хочу акций Рамсчайлдов на пять миллионов долларов, положенных на мое имя в швейцарском банке.

— Нет.

— Тогда ты не получишь информации о «тяжелой воде».

— Я не дам тебе акций. Я согласен положить на твой счет пять миллионов долларов, но не в акциях. Ты права, Диана, у меня есть долг тебе, и я желаю его вернуть. Но об акциях не проси.

Ее глаза полыхнули зеленым огнем, и он на секунду подумал, что предстоит борьба. Но потом она просто пожала плечами.

— Отлично, я возьму деньгами. Так, значит, по рукам?

— По рукам.

Она протянула ему через стол свою руку в перчатке, и он пожал ее. Но она не отпустила его ладони, а стиснула ее.

— Милый Ник, — прошептала она, — ведь все могло было быть совсем по-другому! — Она отпустила его руку и поднялась из-за стола. — Лучше всего тебе будет встретиться с Лорой в ночном клубе, — сказала она. — Нацисты твердо убеждены, что «Семирамида» — это отстойник для симпатизирующих им предателей, и они совсем не обращают внимания на тамошнюю публику. А что до Лоры, с ней тебе будет всего безопасней: ведь она любовница самого немчика фон Штольца. Я приглашаю тебя и твоих друзей, — она кивнула в сторону кухни, — в клуб завтра к девяти утра. Лора расскажет тебе все, что знает, а за последнюю неделю она узнала много нового: немчик возил ее в Бретань.

Ник тоже поднялся.

— Мы придем, Диана. И…

— Да?

— Спасибо тебе.

Она посмотрела на него печально и, как ему показалось, чуть с вызовом, как будто уже жалела о том, что была с ним так откровенна, как будто ее гордость была уязвлена.

«Замечательная женщина», — подумал он.

— Ты все еще красива, Диана, — сказал он.

Ей это явно понравилось. Она открыла дверь.

— Как ты будешь сейчас добираться до дому? — спросил Ник. — Комендантский час.

— Я попросила у Лоры ее машину, — ответила она. Ее глаза озорно блеснули. — Ни один немец в Париже не посмеет остановить автомобиль генерала фон Штольца.

С этими словами она ушла.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Так, значит, все-таки любовь была той причиной, благодаря которой он оказался в Париже. Он размышлял над этим следующим утром, когда они вчетвером — он, Рене, Ги и Поль — катили на велосипедах через весь город к Монмартру. Любовь и деньги. Пять миллионов долларов были, разумеется, большой суммой, но он считал это долгом совести. Он чувствовал, что много лет назад действительно обошелся очень жестоко с Дианой. И, Бог ведает, как она с тех пор страдала. В качестве компенсации он готов был гарантировать ей счастливую и обеспеченную жизнь. Кроме того, секрет «тяжелой воды» стоил, если уж на то пошло, гораздо больше пяти миллионов. Вполне вероятно, что от этой «тяжелой воды» напрямую зависит исход войны.