Первые два дубля были не совсем удачными, и вовсе не из-за того, что от Рода разило: перед съемкой он догадался-таки прополоскать рот. Но в третьем дубле поцелуй выглядел настолько страстным, что у Ника в глазах потемнело от ревности, несмотря на то что он постоянно успокаивал себя тем, что, мол, Эдвина представляет себе, что целуется со споим мужем. Потом Лора оттолкнула Бэка и отвесила ему пощечину. Искры летели от поцелуя и от пощечины. Когда Рэкс крикнул в мегафон: «Снято» — павильон взорвался аплодисментами.

Ник аплодировал вместе со всеми, но одновременно думал: а только ли игра это?

Игра или нет, но он понял, что ненавидит Рода Нормана. «Сукин сын занимается любовью с моей женой, а я еще плачу ему за это!»

Но более всех присутствующих в павильоне изумлена была сама Эдвина. Страстный поцелуй Рода Нормана взволновал ее!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Понимая, что оказалась слишком наивной относительно степени коррумпированности турецкого правительства и мало информированной о состоянии финансов у султана, Диана решила впредь быть предусмотрительней и постараться узнать как можно больше о Мустафе Кемале, прежде чем устраивать с ним встречу. Однако она обнаружила, что, несмотря на его стремительно растущую популярность, в прессе информации о нем было немного. Объяснялось это желанием правительства явно к своей выгоде принизить подвиги Кемаля.

Мустафа родился сорок один год тому назад в Салониках. Его родителями были никуда не годный таможенный чиновник Али Реза и неграмотная, но волевая македонка по имени Зубейда. Его отец умер во время эпидемии тифа, когда Мустафе исполнилось всего десять лет. Мать с мальчиком переехали в крестьянское хозяйство его дяди. Зубейда хотела видеть сына ходжой или священником, но тот, наслушавшись в детстве сказок о завоеваниях своих легендарных предков турок-османов, твердо решил стать солдатом. В учебе ему не было равных, особенно в математике. Мустафа был зачислен в турецкий кадетский корпус, где изумлял преподавателей своей энергией и неиссякаемой жаждой знаний. Он проглатывал учебники по военной стратегии, увлекался Клаузевицем, Мольтке, читал биографии Наполеона. Несмотря на то что в четырнадцатилетнем возрасте он пристрастился одновременно к спиртному, табаку и противоположному полу, старшекурсники прозвали его Кемалем, что в переводе с турецкого означает «Совершенный».

После окончания корпуса и поступления на службу в турецкую армию он воевал и отличился в различных боевых операциях. Он заигрывал также с радикальными политиками, что в итоге обернулось для него трехмесячным заключением в печально известной константинопольской Красной тюрьме. Когда младотурки свергли султана Абдула Хамида Проклятого, Мустафа был направлен в качестве военного атташе в Софию, где самостоятельно изучил французский, постоянно вращался в высшем обществе, играл в азартные игры, превратился в денди, подхватил почечную болезнь, пил ракию и мягкий румынский коньяк «пуика» в непомерных количествах, и еще, если верить слухам, пару раз занимался любовью с мальчиками.

Одновременно он неистово жаждал славы и возмущался отсталостью своей любимой родины. Война принесла ему славу героя Галлипольской операции, но она также принесла постыдное поражение всей Турции. Когда греческая армия вторглась в Смирну, а англичане с французами оккупировали Константинополь, всю остальную часть страны охватили беспорядки. Султан, почувствовав, как зашатался под ним его трон, решил послать кого-нибудь для усмирения подданных, рассчитывая тем самым восстановить свою власть. Его выбор пал на Кемаля. Когда советники наконец втолковали султану, что он пригрел у своего сердца змею, было уже поздно: Кемаль находился на борту корабля в Черном море, который направлялся на восток в турецкий порт Самсун, где 19 мая 1919 года Мустафа сошел на берег. Он незамедлительно приступил к формированию своей независимой от султана армии и нового демократического правительства в Ангоре. Преодолевая на этом пути невероятные трудности, он сумел добиться своего и еще бросил султану вызов. Султан снарядил карательную экспедицию, которую назвали «армией халифа» и которая призвана была рассеять кемалистов. И ужас гражданской войны добавился к кошмару иноземной оккупации. Авангард армии халифа перехватил в небольшом городке Конья группу офицеров-кемалистов. Несчастных забили камнями и ногами до потери сознания, а потом привели в чувство водой. Их связали, вырвали ногти на руках и ногах и ослепили раскаленными на огне саблями. Вскоре Кемалю представилась возможность отомстить за своих людей: были пойманы офицеры султана. Их изрубили, а трупы привязали к лошадям и проволокли по улицам города. Для того чтобы добиться нужных им сведений, кемалисты пороли пленных, а потом казнили их. Султанские палачи били пойманных кемалистов палками по пяткам, подвешивали за разные части тела, ослепляли и даже распинали. С цепи были спущены самые бешеные псы войны.

Главным преимуществом султана было поддерживающее его духовенство. С каждого минарета в Турции ежедневно муллы призывали правоверных встать на сторону султана-халифа, главы ислама. Преимущество Кемаля заключалось в том, что он был одаренным полководцем, достойным Наполеона, обладал железной волей и блестящими ораторскими способностями, активно применяя которые, он переманивал турок на свою сторону. Постепенно он обратил армию халифа в бегство. Нанеся поражение грекам в двух крупных сражениях, он удостоился восхищения всего мира.

Однако Смирна все еще оставалась в руках греческой армии.

Таким был человек, которому Диана решила продать свой товар. Но сначала до него нужно было добраться. Кемаль имел штаб в другом конце Турции, на загородной вилле близ Ангоры — в Чанкайе. Между ними была греческая армия, многочисленные шайки бандитов и наконец двести миль суровых Анатолийских гор.

Но Диана была дитя своего времени. Во время трехдневного посещения султанского дворца она отыскала молодого турецкого летчика по имени Кадри, в распоряжении которого был военный итальянский биплан и который брался за четыреста американских долларов переправить Диану над головами греческих солдат в Ангору. Взяв с собой всего лишь один чемодан, но уложив в него все самое лучшее из одежды — Диане удалось узнать, что Кемаля приводят в восхищение модно одетые женщины, — она встретилась с Кадри, как и было условлено, на открытом поле в трех милях от Константинополя в восемь часов утра. Бросив подозрительный взгляд на покосившийся биплан, она надела защитный шлем и взобралась в открытую кабину, которая располагалась позади кабины пилота.

Через пять минут самолет разбежался по полю, оторвался от земли, на какую-то страшную секунду клюнул носом, затем медленно стал взбираться в голубое небо Турции и взял курс на восток, к вершинам далеких гор.

Свидетельством популярности торговцев оружием у потенциальных покупателей можно было считать то, что спустя уже два часа после посадки на пустынном поле вблизи Ангоры Диана получила приглашение на ленч в Чанкайю. На виллу она была доставлена на стареньком «бенце» с открытым верхом ближайшим другом Кемаля полковником Арифом. Общение с ним было предельно ограничено, так как он не говорил ни по-французски, ни по-английски. Всю дорогу Диане оставалось только любоваться замечательными пейзажами. Несмотря на то, что на дворе стоял июль и Константинополь задыхался от зноя, здесь, на Анатолийском плато, расположенном на высоте четырех тысяч футов над уровнем моря, погода была приятно теплая, а воздух чист и свеж. Вдали, над покрытыми лесами горными вершинами, зависли кудрявые темные тучи. В нескольких милях вперед на пологих склонах виднелись красные крыши небольшого городка Ангора, который Кемаль провозгласил новой столицей Турции и уже планировал переименовать в Анкару. Чанкайя находилась в двадцати минутах езды от столицы. Когда «бенц» притормозил перед виллой, Диана была захвачена красотой окрестностей и сливового сада, окружавшего дом, который сам по себе впечатления не производил. Вилла была построена левантийским купцом. Это было двухэтажное здание, сложенное из местного камня, с уродливым резным крыльцом и нависшим над ним балконом. Все здесь было выкрашено в странный цвет бычьей крови. Коническая крыша была крыта шифером. Зато все это с лихвой компенсировалось дивной красотой склона гор, который вдали переходил в степь.