Сталин чувствовал все. Скрытые несколькими слоями жирного крема прыщи и бородавки. Вонь давно не мытых тел, замаскированную сильнейшими духами. Уродливые кривые ноги, отчаянно задрапированные дорогими тканями. Чувствовал он и другое. Алчность за сверканием лорнетов. Похоть за кокетливо подрагивающими ресницами. Властолюбие за почтенными и фальшивым чмоканьем щек. Приглушенная ярость за седыми проплешинами генералов.

Единороги. Сплошь одни лишь единороги. Царственные монолиты их рогов возвышались подобно маленьким драгоценным башенкам. Или орудиям, подумалось Сталину мимоходом. Орудиям, бьющими по Эквестрии ненавистью, стяжательством, злобой, коварством, ложью…

Отвратительное варево, в которое он вынужден был погрузиться, пока шел к трону, лишило его душевного равновесия, установленного часами медитаций. Но злость, целительная злость, помогла ему не сбиться с пути в этом топком болоте скверны, более смертоносном, чем зыбучие пески Вечнодикого Леса.

Души глубже, Коба. Ты в самом логове врага. В настоящем «Волчьем логове». Здесь вершатся судьбы Эквестрии. Раз так, не будем отвлекаться на блеск мишуры и фальшивую позолоту. Будем искать самого волка…

Волка не потребовалось долго искать. Он был здесь. Он был центром всеобщего внимания и занимал почетное место, возвышаясь в сияющем золотом троне. Волк не таился, не прятался, не пытался укрыться. Напротив, он, освещенный тысячами ламп, умащенный розовым маслом, восседал в центре толпы, лучезарно улыбаясь своим подданным. Этот волк не будет прятаться. Не станет принимать яд и отдавать приказы о сожжении тела. Это — совсем другой волк, Коба, другой породы, с какой ты еще не имел дела. Невероятно опасной, но так знакомой. Вот он, страшный, едва заметный волчий прищур. И сверкание клыков, скрытое благожелательной улыбкой. Вот он, опаснейший хищник Эквестрии, по сравнению с которым болотная гидра — не опаснее шаловливого котенка.

И волк почуял его. Инстинкт хищника, пусть расслабленного и привыкшего к безопасности, никогда не дремлет. Сталин ощутил это, как дуновение пронизывающего февральского ветра, нырнувшего за пазуху. Ощутил, но не позволил себе остановиться. Пусть волк все видит.

Он видел неисчислимое множество портретов Принцессы Селестии. Их печатали и рисовали во множестве, украшая ими все, от понивилльских улиц до ратуш и цветочных ваз. Сталин знал черты этого растиражированного в миллионах экземпляров портрета так хорошо, что мог воссоздать любую мелочь. И все-таки увиденное потрясло его.

Принцесса Селестия была такой, какой он себе ее представлял. И в то же время — совершенно другой.

Очень высокая, какого-то невероятного, несуществующего в природе белоснежного оттенка, по сравнению с которым даже снег девственных высокогорных ледников показался бы грязным асфальтом. Огромные трепещущие крылья за спиной, при взгляде на которые отчего-то думается не о грациозности лебедя, а о хищной стремительности сорвавшегося с герба имперского орла. Грива мягких пастельных цветов, один взгляд на которую столь расслабляет, что хочется уткнутся носом в подушку, подобно маленькому жеребенку. И глаза. Неправдоподобно огромные даже для аликорна, они изливали в окружающий мир излучение особого рода, которое Сталин ощутил еще задолго до того, как приблизился к золотому трону. Проникающее, пронизывающее насквозь, жгучее — неисчислимое множество энергии, выплеснутое в загустевший воздух. Кажется, про излучение подобного рода что-то докладывали товарищ Иоффе и товарищ Курчатов, Лаврентий Павлович еще лично курировал проект… От взгляда королевской особы отчего-то самым неприятнейшим образом слезились глаза и першило в горле.

Держись, Коба. Это есть наш последний и решительный бой… Держись, развалина.

— Я думала, что помню всех гостей, которые почтили меня своим присутствием в светлый праздник Гранд Галопинг Гала. Но, кажется, некоторые гости оказались здесь неожиданно и без уведомления. Чем подарили мне дополнительное удовольствие.

Голос был звучен и чист, но при этом столь громок, что легко заглушил грохот оркестра. И столь нежен, что по телу разливалась сладкая истома. Этот голос был подобен глотку ледяной воды в пустыне. Не голос, а божественная музыка, на фоне который слаженный поток собственных мыслей начинает сбоить и фальшивить, как пионерский ансамбль на первой репетиции.

— Некоторые гости приходят точно в срок, Ваше Величество, — с достоинством ответил Сталин, — Им не нужны пригласительные. Просто… час наступает.

Оркестр смолк, отрывисто пискнув флейтой. Сталина заметили. Еще минуту назад он двигался в толпе, теперь же вокруг него мгновенно образовалось кольцо пустоты — царственные единороги торопливо пятились, лишь бы оказаться подальше от него. В их глазах была неприкрытая опаска. Сами не понимая, отчего, они отступали от невзрачного серого пони с курительной трубкой на крупе.

— Час наступает… — Принцесса Селестия склонила голову в величественном и в то же время прекрасном жесте, многоцветная грива мягко затрепетала на ветру, — Как верно сказано, Сталион. Очень справедливо. Действительно, час наступает, а против удара часов самого Рока бессильны даже сильнейшие, что императоры, что генералиссимусы.

— И принцессы, — тихо добавил он, — И они тоже.

Принцесса Селестия улыбнулась. Сталин ощутил, как пружинисто дрогнуло собственное сердце. В улыбке царственного аликорна не было того, что он ожидал увидеть. Страха, ненависти, презрения, алчности. Ничего подобного. Это была грустная улыбка белоснежного небожителя, очень уставшего в окружении позолоты и тончайших витражей. Улыбка Принцессы Селестии коснулась щеки Сталина теплой и мягкой ладонью, прошелестела в его седой гриве, прошлась по спине до самого хвоста.