Шрифт:
Она неслась мимо мыса Шипунского, окаймленного полосой бурунов, мимо отвесной скалы с маяком, бросавшим в море короткие вспышки, мимо ворот в бухту, где находился отряд, — все дальше и дальше на юг.
Он снял бортовые фонари и попытался зажечь их, прикрывая бушлатом. Вода барабанила по спине, спички гасли от ветра и брызг. В конце концов ему удалось зажечь фитилек, но волна неожиданно ударила сбоку, залила масленку и выбила коробок. С тяжелым сердцем он повесил на место темные фонари.
Приближался рассвет. Волны продолжали толпиться вокруг беспомощной шхуны.
Косицын то и дело бегал к борту. Он никак не мог привыкнуть к морским ухабам и каждый раз, возвращаясь к штурвалу с бледным лицом и затуманенными глазами, твердил про себя: «Довольно! Черт! Ну, хватит, я говорю!»
И снова, держась за леер [109] , склонялся над морем. Когда рассвело, он взял ведерко и смыл с дубовой решетки следы своей слабости. К счастью, палуба была пуста.
109
Леер — канат, протянутый на корабле для облегчения ходьбы во время качки.
Вместе со светом к Косицыну постепенно вернулась решительность. Надо было как-то действовать, распоряжаться беспомощной шхуной.
Он расстегнул кобуру, осторожно поднял подпорку-весло и жестами пригласил на палубу шкипера. Из осторожности он сразу захлопнул и укрепил дверцу в кубрик.
— Аната! — сказал он как можно тверже. — Надо мотор запустить, слышь, аната?
— Кому надо? Нам не надо.
Шкипер даже не глядел на бойца. Стоял, почесываясь и зевая. Это возмутило Косицына.
— Пререкания? Я приказываю.
— Осей приятно… Я отказываю.
Машина была испорчена мотористом еще вчера. Косицын взглянул на мачту, на темный жгут скатанной парусины, подумал и вынул наган.
— Чито? — спросил быстро синдо. — Чито вы хотите?
— Это дело мое. А ну, ставь кливер [110] .
Они посмотрели друг другу в глаза, потом синдо повернулся и не спеша пошел к мачте. Косицын спрятал наган.
По правому борту, сливаясь с горизонтом, тянулась низкая полоса тумана. Изредка долетали дальние пушечные залпы прибоя. Как всегда на мелких местах, накат был огромен.
110
Кливер — треугольный парус.
«Разобьет, — определил Косицын. — Обязательно разобьет». Однако, как только кливер вырвался вправо и «Кобе-Мару» стала послушной рулю, Косицын решительно направил шхуну в туман.
Он так озяб, истосковался по твердой земле, что рад был сесть на камни, на мель, черту на спину, лишь бы спина эта была твердой. К тому же с рассветом увеличился риск встретить какую-нибудь японскую шхуну.
Шкипер отвел шкот [111] к корме и сел на фальшборт [112] напротив Косицына. Он был сильно встревожен: вертел шеей, прислушивался к шуму прибоя, даже снял платок, прикрывавший уши от ветра. Наконец он не выдержал и заметил:
111
Шкот — снасть, растягивающая подветренный, нижний угол паруса.
112
Фальшборт — продолжение бортовой обшивки судна выше верхней палубы.
— Наверно, это опасно.
Косицын не ответил. Туман разорвало. Стал виден высокий накат, и берег, и темная зелень сопок.
— Благоразуйность — оружие храбрых, — сказал быстро синдо. — Хоцице? Мы спустим вам шлюпку.
— Не понимаю… Я по-японски не обучен.
— Кажется, я говору вам по-русскэ?
— А мне не кажется. Слова русские, смысл японский.
Шкипер глянул в молодое, ожесточенное лицо рулевого и разом ослабил шкот.
— Ну-у? — спросил грозно Косицын, и кливер снова рванулся вперед.
Земля была близко, а саженные буруны на камнях еще ближе. Не отрываясь, Косицын глядел поверх шляпы синдо на сопку, думая о своем… Жалко, мал ход. Развернет к берегу бортом, обязательно развернет. «Ну, держись!» — сказал он себе самому, навалясь на штурвал.
— Не надо, Иван, — крикнул синдо.
— Знаю! Отстань!
Шкипер подбежал к дверце, выбил весло. Из кубрика хлынули на палубу и загалдели японцы. «Кобе-Мару» несло прямо на сопку — темно-зеленую, курчавую, точно барашек.
Бросили якорь, но шхуну уже развернуло к берегу лагом и било днищем о камни. Через борт, ревя галькой, смывая людей, шла вода…
То был Птичий остров — невысокая груда песка и камней среди хмурой воды. Косицын понял это, едва солнце разогнало туман и за проливом встали пестрые горы материка.
С вершины сопки было видно все: берег, отороченный шумной волной, полоса гальки и водорослей, шесты с мокрым бельем, даже ракушки на дне перевернутой «Кобе-Мару». Широко и вольно дышало море, облизывая мертвую шхуну, а на пологих валах еще сверкали жирные пятна нефти и качались циновки.