— Дурень ты, Бахтиор! Разве такие дела другие решают? Ты ответь просто: любишь ее?

— Наверное, люблю.

— А она тебя?

— Вот не знаю.

— Ну так пойди к ней и узнай.

— Как узнать? — печально протянул Бахтиор.

Шо-Пир нахмурился.

— Вот что, Бахтиор… Голова у тебя, вижу я, не на месте. Хочешь со мной в дружбе быть? Так вот, как друг твой приказываю тебе: сегодня же иди к ней и прямо спроси. Будь мужчиной! Спроси: «Ниссо, хочешь выйти за меня замуж?» А потом придешь ко мне и скажешь, какой получил ответ. Не спросишь сегодня, знать тебя не хочу. И конец разговору. Иди!

И Бахтиор ушел, озадаченный и проклинающий свою глупую голову, из-за которой на него рассердился Шо-Пир. А Шо-Пир остался сидеть за столом и весь долгий вечер курил трубку за трубкой так, что вся комната затянулась сероватым дымом.

К ночи, отставив еду, сердито задул светильник и завалился спать. Бахтиор не пришел.

Утром заплаканная Ниссо на цыпочках вошла в комнату и, увидев, что Шо-Пир укрыт с головой, метнулась обратно к двери. Но Шо-Пир спросил из-под одеяла:

— Ты, Бахтиор?

— Я, — с робостью откликнулась Ниссо, останавливаясь в дверях, спиной к Шо-Пиру:

— Ты, Ниссо? — сразу скинул с лица одеяло Шо-Пир. — Что скажешь?

— Ответь, Шо-Пир, — не поворачиваясь, резко сказала Ниссо. — если я за Бахтиора замуж пойду — хорошо это будет?

— Конечно, Ниссо, хорошо. Он человек достойный.

— Не о нем скажи. Обо мне: хорошо?

— Тебе, по-моему, неплохо будет.

— Шо-Пир, — голос девушки дрогнул, — так говоришь мне ты? — Всю тяжесть ударения Ниссо бросила на это «ты».

Шо-Пир все понял.

Но отступать он не умел. Поборов затрудненное дыхание, он ответил:

— Я, конечно. Бахтиор тебя…

Но Ниссо резко перебила его:

— Ничего не говори больше! Теперь знаю!

И стремительно выбежала из комнаты.

Через несколько минут в комнату вошел сияющий Бахтиор и сообщил Шо-Пиру, что Ниссо только что согласилась выйти за него замуж.

Шо-Пир сел на постели, крепко сжал руку Бахтиора своей сильной рукою:

— Ну, Бахтиор! Теперь ты настоящий мужчина! Поздравляю тебя!

И вот, наконец, подошла весна. Со спины собаки солнце перекочевало на пальцы ног мужчины и трехдневными скачками поднялось до его колен. Селение встречало весну по обычаям старины, — давно минул день прыганья через костры и омовения в струях ручья; давно сгорели все лучины, воткнутые в косяки дверей, чтоб в дома не вселился злой дэв; давно остатками муки были выкрашены стены жилищ: руки искусных женщин разрисовали их. Разноцветные круги и четырехугольники с пересекающимися в них крестами символизировали полные вещей сундуки, жирные пестрые точки изображали стада баранов. Козлы, деревья, птицы и солнце были нарисованы на стенах.

Ущельцы выходили на поля и, выковыривая из-под камней мокрую землю, разбрасывали ее поверх снега, чтобы он растаял скорее. Очищали поля и оросительные каналы от низвергнутых снежными обвалами камней. Носили в корзинах навоз и ровным слоем рассыпали его по пашням. Одевались в свежевыстиранное белье, в вычищенные снегом халаты и в положенный день совсем как в старину у русских на Пасху — красили яйца и бились ими, загадывая желания; чинили плуги, сделанные из козьих рогов; выводили из темных воловен отощалых быков, медленно проваживали их по двору и надевали на них ярмо.

День за днем все готовились к большому Весеннему празднику, когда будет запахана первая борозда. Даже те, кому в последние дни зимы почти нечего было есть, припасли к этому празднику тутовые ягоды и муку, скопили масло и сыр, потому что весь год будет счастливым у тех, кто встретит этот день сыростью, чистотой и весельем.

Прежде, когда в Сиатанге были лошади, принадлежавшие самым богатым сеидам, мирам и акобырам, в этот день на пустыре происходили скачки. Конечно, только сиатангские лошади могли скакать по острым, загромождавшим пустырь камням. И, конечно, не жалеть лошадей в этот день могли только сеиды, миры и акобыры. Задолго до Весеннего праздника они начинали готовиться к скачкам: укутав в одеяла коней, водили их непрерывно ночью и днем, не давая им спать. Потерявшие резвость кони переставали ржать, блестящие глаза их раскрывались широко, ноги едва поднимались. Только когда конь уже не мог переступить брошенную плеть, а проволакивал ее по земле, он считался совершенно «холодным», готовым к скачкам. Перед бесстрастными судьями в последний момент его безжалостно избивали, подкалывали ножом, и, взгоряченный последним отчаянием, чуя смерть, не жалея последних сил, конь слепо кидался в бешеный бег по каменной россыпи пустыря. И чаще всего это бывало последней его услугой тщеславному оголтелому всаднику…

Но с тех пор как сеиды, миры и акобыры ушли за Большую Реку и увели с собой всех лошадей, ущельцы в Весенний праздник обходились без скачек. Другие развлечения, однако, происходили по-прежнему: стрельба из луков в яблоко, положенное на вершину столба, и бой в барабаны, и пляски, и взлеты на гигантских качелях, и борьба связанных веревками людей. К этим играм, к пляскам и к пиршеству, как бы пробудившись от зимней спячки, азартно готовились все сиатангцы…

Задолго до праздника ущельцы настругивали веточки тала так, чтобы часть стружек оставалась на лозе, каждый ущелец должен был войти к друзьям с таким пучком прутьев и, взмахивая им, сказать хозяйке: «Поздравляю с весной!» — и ждать, пока, ответив: «И я тебя поздравляю!», хозяйка посыплет ему правое плечо мукой и отберет у него пучок прутьев. Гость посмотрит, как хозяйка станет втыкать каждый прут в предназначенное для него место по стенам дома. Хозяйка знает: каждый имеет свое значение — если он полностью очищен от коры, значит друг желает дому урожай пшеницы; если кожура висит клочьями, значит, хозяйке пожелали урожая на рожь; если совсем не очищен, хозяйка может надеяться на урожай проса…