Он обругал Умраллы за неверно понятое приказание-не показывать нас, обозвал приехавшего «дурным басмачом», долго объяснял нам, почему не мог дать. другого ответа… В этом мы поверили Закирбаю. Поверили и тому, что он, спасая свою шкуру, действительно хочет спасти нас. Но неизвестно еще, что решит Закирбай теперь.

— Плохо!… Очень плохо!… — несколько раз мрачно повторил Закирбай.

И нам стало еще бесприютней в солнечных проклятых кустах.

Фанатик? Нет. Сорвиголова? Тоже нет. В бабьем, курдючном лице Закирбая запечатлены алчность, хитрость, коварство и лицемерие торгаша.

Во время нападения на нас Закирбай не возил оружия сам,-свою винтовку он передавал молодежи. Ни одного приказания он не бросил в толпу, ни одного сигнала не подал: он командовал исподтишка, через других, через тех, кто не умеет рассчитывать. Он подзуживал самых фанатичных, легко возбудимых. Все видели: он даже в грабеже пытался соблюсти порядок, зная, конечно, что озверелую, им же спровоцированную молодежь уже ничто удержать не может. Он сразу взял Юдина на круп своей лошади, чтобы заложник был у него, а не у кого-либо другого. Все это-ради неясного будущего, на всякий случай… Чтобы при неудаче иметь оправданий больше, чем кто-либо другой из банды.

Он держал нас в своей кочевке, но в юрте брата, и через брата послал приказание зарезать нас, когда рассчитывал, что Суфи-Курган будет взят. Ложную, для разжигания басмаческого пыла, весть о взятии заставы он распространил устами своего брата… чтобы при случае гнев сородичей обрушился не на него.

Он первый струсил до пяток, когда затрещали пулеметы с заставы, первый погнал свою кочевку в Кашгарию и-возбудитель, организатор и главарь банды-первый изменил банде, тайно от всех решив сыграть на нашем спасении. Какая безмерная трусость мутила его глаза, когда он, виляя перед нами и перед своими, не зная еще, что ему выгоднее: спасти нас или прикончить, давал обещания приехавшему куртагатинцу и тут же обзывал его «дурным басмачом», желая показать, что сам он-душою чист и вовсе даже не басмач!

На рыжем холме синяя купа арчи. Из-за нее ежесекундно может вылететь банда. Глаза устали от сосредоточенного наблюдения за этим синим пятном. И когда от пятна отделилась точка-это был всадник, скачущий во весь опор к нам,-я подумал: «Ну, вот начинается!» Но за всадником не вылетела орда. Он к нам приближался один, пригибаясь и взмахивая локтями в такт взлетам копыт. Киргиз перешел на рысь у кустов, за которыми мы таились, и внимательно огляделся, повернувшись боком в седле. Увидев его круглое, как луна, лицо, мы внезапно, не сговариваясь, выскочили из кустов.

— :Джирон!… Это Джирон!… Джирон, это ты?

Громадная тяжесть гнетущего напряжения, накопившегося за эти дни, разом схлынула, и от одного вида радостно, во всю ширину рта, смеющегося Джирона стало так вольно, так спокойно, так хорошо… Если Джирон-значит, удача!…

Джирон скатился кубарем с лошади, волоча по траве полы халата, подскочил к нам и двумя руками тряс наперебой наши руки, и смеялся, и чуть не плакал, всем своим существом радуясь, что мы живы. Мы закидали его вопросами, и он не успевал нам ответить.

— Отряда нет… но банда далеко… против Куртагата… Тут только отдельные кучки… По этой лощине-никого… В Ак-Босоге спокойно… туда басмачи не приходили… — Он узнал о нас, он боялся, что мы уже убиты. Он приехал за нами.-Очень спешил: видишь, чуть лошадь не сдохла, вся в пене…-Он поведет нас к себе в Ак-Босогу, спрячет у себя, пока не придут аскеры… По большой дороге нельзя, опасно. Он поведет нас поверху, через арчу, он знает как. Если мы хотим…

Милый Джирон! Конечно, хотим и верим тебе до конца! И Закирбай вмешивается, прикрывая недовольство улыбкой… Он опять просит бумажку; кызыласкеры придут, будут убивать, а он нас спас, он «хороший человек», надо бумажку. Мы переглядываемся, смеемся. А! Дадим, а то он еще напакостит! Из-за пазухи Закирбай услужливо вытянул карандаш и измятый листок. Юдин расправляет его. На одной стороне — настуканные пишущей машинкой лиловые строчки… Юдин передергивается, но молчит. Этот клочок из единственного экземпляра его отчета по экспедиции прошлого года. Закирбай подставляет спину, но карандаш все-таки продавливает бумагу.

«Свидетельствуем, что Закирбай вывез нас из банды, напавшей на экспедицию 22 мая и убившей топографа Бойе, держал нас у себя и передал на поруки Джирону из Ак-Босоги.

Записка составлена в момент отправления с Джироном в Ак-Босогу, от места кочевки Закирбая…»

Юдин размышляет.

— Павел Николаевич, какое сегодня число? Двадцать пятое?

Я соображаю, перебираю в уме ночи и дни.

— Нет, по-моему… двадцать четвертое… (Я не очень уверен в своих расчетах.)

— Да нет же… вы путаете… двадцать пятое… Начинаем вместе высчитывать. Выходит-двадцать четвертое.

Только третий день, а мы уже путаем даты!… Юдин дописывает:

«24 мая 1930 года. Начальник Памирской геологической партии Г. Юдин.

Сотрудник Памирской геологической партии…»

Подписываюсь. За мной выводит фамилию Зауэрман. Закирбай поспешно, словно опасаясь, что мы передумаем, прячет записку за пазуху.