Вымывшись в фанерной беседке, где желоб превращал горный ручей в душ, вымывшись там, потому что баня была временно занята запасами фуража, мы вернулись в здание заставы, и здесь неожиданно кинулся к нам Осман. Он плакал от радости (я раньше не верил, что мужчины плачут от радости), он плакал крупными быстрыми слезами и прижимался к нам, что-то говорил, путая слова, сбиваясь и размазывая по лицу слезы рукавом халата. Осман!… Живой Осман!… Он показывал нам свои руки, свое тело, свои босые ноги. И ноги его были в ранах, и руки, и тело-в ссадинах и крови. И тут мы узнали: Осман прибежал на заставу только сейчас за пятнадцать минут до нас.

Нам рассказал один из комвзводов:

— Наблюдали мы за долиной, вдруг видим-из-за мыса.показался кто-то. Смотрим-всадник. Быстро-быстро скачет… Кто такой, думаем? Взяли бинокль, смотрим и видим: лошади нет, один человек бежит. Ну, как быстро бежал! Упадет, вскочит, опять бежит-скорей лошади, честное слово. Прибежал сюда -плачет, смеется, хлопает ладонями и твердит: «Мэн, мэн»-я да я,-«Мэн наш человек… мэн наш человек». Затвердил одно, и сказать больше ничего не может… Потом руками всплеснул и еще пуще плачет: «Юдин убит, другой товарищ убит, третий тоже убит… Все убиты… Шара-бара взял, всех убивал… Вай!… Совсем ничего нет…» Ну, успокоили мы его, еле добились толку. Повар он ваш, оказывается… «Мэн наш человек»… Ну и чудак! Кое-как мы его в себя привели!…

Туго пришлось бедняге Осману. Когда нас везли от места нападения в юрту Тюряхана, Суфи-бек с несколькими басмачами отделился и взял Османа с собой. Привез Османа в свою юрту. Фанатик Суфи-бек бил Османа, раздел его догола, связал в юрте и издевался над ним.

Говорил ему:

— Ты мусульманин? Ты продался неверным? Ты ездишь с ними? Ты не мусульманин. Ты хуже собаки, все вы продались неверным, все вы «коммунист», «коммунист»! Поганая ваша земля. Зачем с неверными ездишь? Плюю на твои глаза!

На ночь положил Суфи-бек связанного и голого (в одном халате) Османа в юрте между басмачами и объяснил, что зарежет его утром, когда все приедут сюда, чтоб все могли посмотреть, как карает аллах отступников от «священной воли пророка».

Кочевка Суфи-бека стояла ближе к заставе. Осман знал с детства каждый куст этой местности. Ночью ему удалось бежать. Он сумел развязать веревки, схватил две лепешки и, проскользнув между задремавшими стражами, выскочил в ночь. По снегам, в морозные ночи, голодный, босой и голый, он бежал. Днем прятался между камнями. Пытался пробраться на заставу в обход, через снежный хребет, но едва не погиб в снегах. Он возвращался и кружил по горам. Скрывался от всякого человека. За ним гнались, его искали, но не нашли. Его долго искали, потому что он был свидетелем преступлений банды и знал по именам главарей. Потеряв надежду поймать Османа, Закирбай понял, что все обстоятельства нападения на экспедицию теперь станут известны заставе. Не потому ли еще он переменил свое отношение к нам?

На заставе нам предлагали спать, но до сна ли нам было? Весь день с комсоставом заставы мы обсуждали, как спасти мургабцев, если все-таки они еще живы, как вырвать их у басмачей-живых или мертвых, как доставить на заставу тело Бойе и какие предпринять меры для скорейшей ликвидации банды?

Маленькая комната помощника начальника заставы Касимова превращена в штаб. Два окна-одно на юг, другое на восток. В углу-железная кровать. Перед окном-стол. На столе брошюры о действиях конницы, учебники политграмоты, ветхие номера «Красной звезды», чернильница, чайные стаканы, буханка хлеба, окурки… Возле двери-ширма. Как лианы, с нее свисают ремни аммуниции, полевые сумки, клинки, кожаные кобуры наганов и деревянные -маузеров. У стены — высокий ящик, превращенный в туалетную тумбочку. Он покрыт чистым отрезом ситца, на нем аккуратно выстроились: квадратное зеркало, флакон одеколона, бритвенный прибор, мыльница, зубная щетка. Это единственное неприкосновенное место в комнате помначзаставы Касимова. Он неистово ругается, если кто-нибудь посягнет на неприкосновенность этого места. Все остальное- «майли» (ладно)… переворачивайте хоть вверх дном!

На полу, застеленном кошмой, расположились люди. В бурках и шинелях, с ремнями и кобурами у пояса. Это комвзводы и помкомвзводы, это лекпом Ракевич, это командир мангруппы Черноусов, это весь командный состав. Среди них только два человека в гражданской одежде, в истрепанной, очень рваной одежде. Эти двое- Юдин и я.

Комната помначзаставы Касимова превращена в штаб, в столовую, спальню, клуб и приемную. В ней- теснота. Мы сидим, лежим, спим, работаем и едим на полу. Больше негде. Ни места, ни мебели нет. А Касимов привык к чистоте и порядку, он взывает к нам, и по очереди мы выметаем окурки, стелем чистые газеты на середину кошмы, где обедаем, и на маленький стол, изобретаем пепельницы из папиросных коробок. Мы не хотим переворачивать вверх дном эту комнату, но что поделаешь! Она густо перенаселена.

— Ладно, майли,- смиряется Касимов, — с гостями жить, по-волчьи выть. К вам в гости приеду, такой же беспорядок устрою!

— Ну, это, братишка, дудки. У меня жена. Она тебе по загривку надает, если намусоришь!-смеется комвзвода Топорашев.

Топорашев — всеобщий любимец. За высокий ли рост и красивое смелое лицо, за горячность ли черных глаз, за веселую насмешливость или просто за то, что Топорашев- «рубаха-парень», но любят его все на заставе, прощают ему колкие шутки и неиссякаемую неугомонность.

Даже усатый Черноусов, положительный, спокойнейший Черноусов, старый вояка, начальник мангруппы, не сгоняет его с единственной кровати, которая по праву старшинства принадлежит теперь, конечно, только Черноусову. Топорашев лежит на спине, курит и, жесгикулируя, трунит над Демченко, который ходил сейчас удить рыбу «маринку» и ничего не поймал. Демченко-политрук, но Демченко юн и застенчив. Он белобрыс и тих, он противоположность Топорашева, но он только посмеивается над топорашевскими остротами, кивает Моору, и Моор, смеясь, говорит: