— А давно налито? — спросила Ниссо.

— Вот когда делали ее. Очень давно: в Москве.

Потом Ниссо спросила: сам ли Шо-Пир привез из Москвы эту машину, и Шо-Пир объяснил, что он в Москве не бывал, а машину принес из Волости Худодод, когда ходил туда весной с письмами, и что в Волости есть хорошие люди, — прислали в подарок еще много вещей: и чай, и табак, и мыло.

И, объяснив все это, Шо-Пир задумался о Волости, — о тех людях из волисполкома и партбюро, которым считает своей обязанностью слать с каждой оказией донесения, именно такие — короткие, сухие, но очень ясные, какие писал он когда-то командиру и комиссару, выполняя боевые поручения. Немногословными, деловыми, суховатыми бывали всегда и ответы из Волости, но Шо-Пир радовался им, как весточкам от родных; эти редкие письма развеивали всяческие сомнения, укрепляли уверенность в своих силах, направляли всю деятельность Шо-Пира… Благодаря этим письмам Шо-Пир никогда не чувствовал себя одиноким, все больше, все органичнее сливая свои мысли и свою волю с мыслью и волей партии…

Весь вечер Шо-Пир, Бахтиор и Ниссо провели, слушая одни и те же пластинки, — запас их был невелик. Танцы и марши не вызывали интереса Ниссо, но по ее просьбе Шо-Пир много раз повторял пластинки с песнями и романсами. Слушая их, Ниссо думала о таинственной силе Шо-Пира, выводящего в мир человеческий голос без тела.

Гюльриз все не появлялась. Шо-Пир ходил за нею в дом, но она в своем похожем на все сиатангские жилища помещении доила козу и, не обернувшись, заявила Шо-Пиру, что все отлично слышит издали и ничуть не боится машины, а просто у нее и дома достаточно дела.

Когда Шо-Пир, наконец, отнес граммофон и оставил его в углу своей комнаты, Ниссо потребовала подробных объяснений — кто такой был Пушкин, хороший ли он человек? Шо-Пир рассказал, как умел, и у Ниссо составилось впечатление, что тот, чья душа живет в машине, был самым прекрасным и добрым из когда-либо живших людей.

Взошла луна. Все отправились спать. Ниссо, как и в прошлую ночь, легла на кровать Шо-Пира, в его комнате, а сам Шо-Пир улегся на кошме, под платаном. Ниссо долго лежала, не закрывая глаз, а когда убедилась, что все уже спят крепким сном, тихо встала, подошла к граммофону, присела перед ним на корточки, осторожно повернула к себе трубу и приложила к ней ухо. Труба молчала, но Ниссо продолжала прислушиваться к ней, будто боясь нарушить сон того, скрытого в ящике… Потом, вспомнив, что Гюльриз оставила на террасе кувшин с козьим молоком, тихо пробралась на террасу, крадучись, принесла кувшин и, приставив его к граммофонной трубе, стала заботливо, тоненькой струйкой лить молоко в трубу.

Молоко с бульканьем исчезло в трубе. Ниссо отвела кувшин, помедлила, сосредоточенная и суровая, и снова, дав трубе передохнуть, начала лить молоко.

— Довольно, пожалуй, — сказала она себе. — Завтра, Пушкин, еще тебе дам! — И поставила кувшин на пол.

Снова приложила ухо к трубе и, расслышав какие-то звуки довольная улеглась в постель.

«Теперь он будет добрым ко мне, — подумала она и покачала головой. Столько времени жил голодным!»

Проснувшись на рассвете, она, не веря своим глазам, увидела на полу вокруг граммофона огромную молочную лужу. Объятая недоумением и страхом оттого, что добрая жертва ее не принята, она поспешно вытерла пол найденной у порога тряпкой и охваченная самыми нехорошими предчувствиями, отнесла на террасу пустой кувшин.

«Никто не должен знать о том, что случилось сегодня ночью», — решила Ниссо и, печальная, тревожная, медленно ушла в дальний угол сада, чтобы провести весь день в одиночестве. Нет, она решительно недостойна ничего на свете хорошего!… Наверное, проклятия Азиз-хона тяготеют над ней! А Шо-Пир все-таки обманул ее, посмеялся над нею: он, конечно, большой русский пир, очень сильный, повелевающий могущественными дэвами русских. Эти дэвы по-русски называются «машинами», они бывают разными, злыми и добрыми большими и маленькими, и, конечно, надо быть очень сильным человеком, чтобы держать в подчинении этих дэвов! Но почему Шо-Пир ее обманул? Может быть, просто не захотел ей признаться? Может быть с тем, кто признается, случается что-нибудь очень плохое? Если так, то она готова простить Шо-Пира, ничего плохого она не желает ему.

Бахтиор выглянул из своего шалаша. Солнце еще не показалось из-за горы, но уже осветило снега на зубцах вершин. Надо было идти на канал.

По обычаю сиатангцев Бахтиор спал под одеялом голый. Поеживаясь в свежести не согретого солнцем воздуха, стал одеваться. Надел свои мешковатые штаны, жилетку, накинул халат и по приставной лесенке выбрался из шалаша.

Под платаном, укутанный с головой суконным одеялом, лежал Шо-Пир. Бахтиор решил его не будить: «Проснется сам, придет позже».

Подумал о Ниссо, конечно крепко спящей в комнате Шо-Пира, и направился к пролому в ограде, размышляя о том, что для Ниссо надо сделать из камней и глины пристройку к дому, — скоро начнутся осенние ветры, Шо-Пиру нельзя будет ночевать в саду. Миновал ограду, легко прыгая с камня на камень, стал спускаться к селению, над которым уже вились легкие дымки очагов.

Не найдя никого у крепости, Бахтиор сел на камень.

Он уже привык приходить сюда раньше всех и знал, что следующим после него придет секретарь сельсовета Худодод, за ним с киркой и лопатой явится Карашир, и они втроем начнут расчищать завал, закрывающий путь воде.

Все остальные явятся позже, гурьбой. Выроют ямку для табака, сунут в нее соломинку, накурятся всласть и только тогда приступят к работе.

И весь день склоны ущелья над крепостью будут множить скрип и скрежет переворачиваемых камней, звонкие удары по железу, беспечные разговоры факиров.