В этот-то храм Семпрония и Цезарь уговорились завлечь Люциллу для ее гибели.

Бесстрашная девушка сама навела двоюродную сестру на эту мысль, высказав желание посмотреть когда-нибудь на дикую оргию молений по египетскому обряду.

Она видела истязание человека на алтаре Беллоны и только сказала, что это — отвратительно.

Переодетая в мужское платье, она была вместе с Росцией в подземелье Вакха: придя домой, она решила, что и это отвратительно.

Иных приговоров никто от нее не добился. Никто не видел, чтоб она побледнела от ужаса или покраснела от смущения, рассказывая о том, чему была свидетельницей. Для Люциллы не существовало ни страха, ни смущения.

Семпроний сознался, что его дочь и племянница не боятся того, что может устрашить даже его сердце, закаленное в битвах.

— Ну, уж не знаю, что за особа выйдет из тебя, моя неукротимая! — воскликнул он, не в силах сладить с характером Люциллы и прекратить ее похождения.

— Из меня выйдет любящая тебя дочь, мой милый батюшка, — спокойно ответила Люцилла, ласкаясь к храброму воину.

Она несколько времени аккуратно посещала храм пессинунтской Матуты, но в одно прекрасное утро, возвратившись на заре домой, заявила отцу, что больше не пойдет молиться глупому камню и звонко расхохоталась.

— Дитя мое, — сказал Семпроний, — богов Рима ты не чтешь, иностранные тоже тебе не понравились: кому же ты будешь молиться?

— Самой себе, батюшка, — хладнокровно ответила красавица, — и заставлю всю молодежь молиться мне, сочинив, будто я Венера, принявшая образ смертной… будет очень глупо, не правда ли?

— Но твое сердце…

— Оно будет молиться тебе, если ты хочешь; твоей снисходительности ко всем моим шалостям.

— Дитя, бывают в жизни минуты…

— Знаю. В эти минуты, если они когда-нибудь настанут для меня, в чем я не сомневаюсь, моя душа сама укажет мне, какому богу я должна молиться.

— Неукротимая!

Этим возгласом кончались все переговоры и прения между отцом и дочерью.

Прежде чем решиться идти ночью в храм Изиды, Люцилла уговорилась с Семпронией, что она покажет ей его внутренность днем, когда там никого нет. Бесстрашная девушка была в то же время очень осторожной. Она взяла с собой своих рабынь, приказав им спрятать под платье кинжалы. Семпрония догадалась об этом, но не смутилась. Несколько жрецов Изиды были давно подкуплены ею и научены, как действовать. Она и Цезарь не знали, что другие жрецы подкуплены Росцией, чтобы противодействовать первым. Выдав свою тайну на пирушке, Цезарь только ускорил доведение своего плана до сведения актрисы, которая непременно узнала бы о предполагаемом похищении через Прецию или другую особу. Актриса так ловко вела дело, что ее участие в нем осталось полнейшей тайной для Семпронии и Цезаря; они сочли эту контр-интригу плутнями одного Фламиния.

Вооруженные рабыни не оказали никакой помощи своей госпоже, потому что Люцилла, увлекшись на минуту слушанием рассказов жреца о чудесах Изиды, забыв осторожность, начала шептать ему, что она знает, как производят все эти штуки, и стала сулить ему деньги, если он покажет ей скрытые машины храма.

Жрец сначала отговаривался, уверяя, что нет никаких машин, но он отрицал это так ловко, что только еще сильнее возбудил любопытство Люциллы. Семпрония подслушала этот шепот и присоединила свои насмешки над простодушной чернью, верящей, что уста богини извергают пламя, а голова кивает утвердительно или качается отрицательно без всяких человеческих приспособлений. Жрец, отведя Люциллу от ее рабынь, согласился показать ей механизм статуи, но с условием, чтоб она одна пошла за ним в подземелье. Осторожность и благоразумие боролись в сердце красавицы с непреодолимым любопытством узнать, как устроена знаменитая статуя.

Последнее чувство взяло верх, и насмешливая реалистка сделала шаг, который потом всю жизнь называла глупейшим. Жрец завел Люциллу не в помещение машин, а в темный подземный коридор, в котором, при тусклом мерцании единственной лампы, ее схватили сильные руки нескольких человек. Не потеряв присутствия духа, Люцилла выхватила свой кинжал и ранила одного из своих врагов, но сила и многочисленность одолели храбрость неустрашимой девушки, на помощь первым врагам прибежали другие. Люцилла громко кричала, призывая на помощь своих рабынь, но ее голос глухо терялся в извилистом подземном лабиринте ходов, известных только жрецам. Вырвавшись с нечеловеческим усилием, Люцилла махнула своим покрывалом и задела светильник, который мгновенно погас. Это было все, что она могла предпринять для своего спасения. Она побежала, сама не зная куда, вдоль коридора. Скоро были принесены свечи. Юлий Цезарь догнал бегущую, которой ничего другого не оставалось, как вонзить кинжал в свою грудь, что она и исполнила бы, но на ее противника напал его противник, на жрецов, подкупленных Цезарем, напали жрецы, подкупленные Фламинием, чему первые нисколько не удивились, потому что подобные истории были очень обыденным явлением в подземельях храмов. Жрецы, не желая рисковать своей жизнью, не желая и бить своих же товарищей, делали только в угоду своим нанимателям вид, будто борются, а на самом деле оставили их решать спор из-за девушки, как им угодно. «Глупейший шаг» привел Люциллу в состояние, которое она потом называла непростительной трусостью — она упала в обморок, в единственный обморок своей жизни, над которым после всегда смеялась.

Цезарь поклялся отомстить своему сопернику; но он не мог этого сделать немедленно, потому что Фламиний был под покровительством Суллы, как соумышленник его любимца, Люция Катилины, и любимец Росции, дочери его любимого трагика и застольного чтеца. Цезарь поклялся также никогда не быть приверженцем Катилины, чтоб не иметь ничего общего с ненавистным ему Фламинием.

Короткий зимний день уже склонялся к вечеру, когда Семпрония привела в дом своего дяди рабынь Люциллы, объявив гордому богачу, что с его дочерью случилось несчастие:

— Люцилла похищена, неизвестно кем.

Сенатор недоумевал, как принять это известие — правда ли это, или только новые шалости со стороны его «неукротимой»?

Ему даже хотелось, чтобы кто-нибудь постращал его дочь, которая, он был уверен, не даст себя обидеть или нанести бесчестье имени своего любимого отца.

Очнувшись от обморока, Люцилла увидела себя в объятиях своего избавителя, который взирал на спасенную с восторгом, как на живую богиню красоты, сидя в колеснице, мчавшейся с грохотом по мостовой, несмотря на запрещение Сената ездить в черте города кому бы то ни было, кроме весталок, консулов и других лиц, пользующихся почетом.