Черт! Ведь герметичность-то нарушена, так что насчет воздуха можно особо не пугаться. Что-то да просочится, не задохнусь.

Но все равно — выбраться надо.

Зачем?

Да кто его знает? Просто надо. Надо посмотреть, что есть вокруг и что можно использовать для выживания. Надо посмотреть вокруг…

С этой мыслью я заснул.

Проснулся я тяжело. Голова просто-таки раскалывалась, тело стонало каждой клеточкой, ребра зло ныли, напоминая о себе. Плечо вообще онемело, и ничего не чувствовало — словно вместо живой плоти там большая жесткая подушка.

Решительность… Это хорошо. Вот только как трудно применить ее к себе…

Не знаю, как мне удалось встать, но все же я стоял на ногах. Стоял плохо, покачивался, держался за спинку кресла — но все же стоял. И всматривался до рези в глазах в экраны.

Сверху — небо. Теперь уже не такое синее, легкие облачка несутся где-то в вышине — быстро несутся, черти… Ну и ветерок вверху дует, наверное…

Я вспомнил картинку облаков, что видел с орбиты. Все верхние слои атмосферы, похоже, представляют собой небольшой ураган. Почти такой был, когда выдували остатки консерванта из дока, только вот этот побольше, намного побольше! И как я на «Поморнике» прорвался, ничего не заметив?

Или он как раз потому и дует, что я прорвался? Хотя «Поморник» — это все же не орбитальная мыльница, всего двести двадцать тонн, но летел он не по сберегающей траектории, а камнем падал…

Ничего страшного. Ураган от резкого входа в атмосферу не такой большой, рассосется сам через пару суток. Даже двести двадцать тонн — это все же не боевой космолет, пятидесяти тысячетонная махина в боевом заходе оставит ураган, сравнимый с «Эль-Ниньо». Тогда Сан-Франциско едва не срыли, когда на атаку заходили эсминцы. А то, что тут от веку дует, я не заказывал, это еще задолго до моего рождения началось.

Вокруг — лес. Холм, из мягкой породы, и деревья — вроде елок. Зеленые раскидистые лапы, половина переломала, торчат какие-то сучки, белые на сломе, земля вся усыпана хвоей и лапником. Хорошо хоть, что сильно горелого тут нету, а то спалил бы весь лес к той самой матери.

Но все же — не надоело мне тут? Лес выглядит не таким уж и опасным — можно выбраться наружу, посмотреть, что есть тут из еды…

Ага, а с чем охотиться?

Вот эта мысль стала отрезвляющей.

Шкафчик с НЗ был пуст абсолютно. Я доковылял до него, согреваемый мыслями хотя бы о лазернике НТ или простом ноже — но…

Пустой шкафчик. На полках нет ничего, даже пыли. Нет пистолетов, нет аптечки, нет… Да вообще ничего нет! Просто пусто…

Не сразу, но я сообразил, в чем дело. Аварийный комплект — это вещи скоропортящиеся, десять лет — и выкидывай на свалку. Просроченный, такой комплект скорее убьет, чем поможет. Причем смерть может быть довольно неприятной…

И эти сволочные гады не загрузили его!

Не успели или еще почему — мне было все равно. Главное, что аварийного комплекта нет в помине! И что теперь делать, ума не приложу. Хоть сразу пулю в голову… Да вот только не из чего, опять же. Разве что головой о стену побиться, вдруг поможет.

Итак, «Поморник» просто голый.

Надо бы посмотреть, есть ли энергия…

В кресло садиться я не стал, хотя соблазн был, да еще какой был… Но просто я не был уверен, что найду в себе силы снова подняться.

Энергия была. Немного, конечно, на солнечных батареях далеко не уедешь, но все же этого хватило, чтобы оживить некоторые системы «Поморника». Но только некоторые…

Самое основное, самая такая энергия, которая что-то дает — например, можно задействовать вентиляцию, часть систем жизнеобеспечения.

Из моей памяти сами по себе появлялись знания — система жизнеобеспечения «Поморника» самая такая, она будет работать долго и упорно, ее просто так не сломаешь. Она — это сердце космолета, она не даст ему превратиться в кусок металла, даже если подохнет конвертер… Вот как сейчас.

Я выругался, и поразился тому, как звучал голос мой.

Хриплый, похожий на карканье. Тоже мне, ворон кладбищенский выискался… лучше молчи уж, не пугай народ честной… Хотя тут все равно никого нету.

Я снова выругался, на этот раз тише, и мне стало немного легче.

Думать. Рассуждать. Понять, что делать дальше…

Ох, если бы все можно было бы поправить одной лишь руганью, то мне пришлось бы ругаться до рассвета.

А так — надо что-то делать, что-то, что-то…

* * *

Люк открылся медленно и тяжело. Он с натугой поворачивался на стержнях, протестующее шелестели сервомоторы, шипела смазка. Штурмовик не хотел выпускать меня — только со мной на борту сохранилась бы иллюзия жизни…