Я спускаюсь вниз, чтобы собрать им обувь.

Оказавшись в кают-компании, я застываю на месте, словно громом пораженный. Первый вахтенный офицер вытащил на свет божий свою пишущую машинку и собирается снова что-то выстукивать на ней. У меня пропадает дар речи: это уже слишком! Я возмущенно фыркаю, но он даже не поднимает головы, попеременно тыча указательными пальцами по клавишам, вперившись вниз своими каменными, как у чайки, глазами. Меня разбирает желание отобрать у него машинку и ею же как следует отдубасить его по голове. Вместо этого я просто говорю ему: «Ну ты и придурок!», прохожу дальше и ору:

— Быстрее — шевелитесь, тащите сюда сапоги! Живее, ребята!

Что он там может сейчас сочинять? Рапорт о нашем прибытии? Одному Богу известно. Возможно, он заполняет по всей форме приходную расписку о принятии на борт Бремера с половиной его экипажа.

Скоро выстраивается цепочка, по которой быстро передаются морские сапоги. Вслед за последней парой я поднимаюсь на мостик.

Раздается крик штурмана Бремера:

— Эскорт! — он протягивает вдаль руку.

А там, над горизонтом, действительно вырастают столбы дыма.

— Слишком поздно, господа! — ворчит Старик.

Прямо над своим ухом я слышу громкое клацание. Я поворачиваю голову. Боже праведный, да это другой командир. Его зубы клацают, выбивая барабанную дробь.

Солнце взошло, и море переливается всеми цветами радуги. Голубой силуэт приближающегося разминировщика со всеми его надстройками резко выделяется на фоне красного шара. Над устьем реки висят раздутые, бесформенные облака такого же мягкого голубовато-серого оттенка, как у голубиных перьев. Небо окрашивается в фиолетово-красный цвет, и самые верхние облака внезапно окаймляются пурпуром.

Мои глаза, устремленные на поднимающееся ввысь светило, горят. В голове звучит слова из псалма Армии спасения, которые распевал Семинарист:

— С ума можно сойти, если вдуматься, как все сложилось, — говорит в сторону Старик так, чтобы Бремер его не слышал. — Теперь все снова сходится: ожидали только одну лодку, и только одна лодка и пришла.

Он оценивающим взором разглядывает разминировщик:

— Очень симпатичная посудина, не меньше восьми тысяч тонн. И всего лишь два небольших деррика. Любопытно, где только они их откопали?.. А это еще что такое? — последние слова он тянет, повышая при этом голос.

Теперь я тоже вижу: следом за разминировщиком из-за горизонта появляется один корабль за другим.

— Господа, вы нам льстите! — произносит Старик, ни к кому в отдельности не обращаясь.

И вот словно солнечный луч вспыхивает с разминировщика: «Вызываем на связь».

— Уже заметил, второй вахтенный. Поторопитесь с сигнальным фонарем. Посмотрим, что они хотят.

Прожектор загорается снова и начинает моргать. Второй вахтенный офицер читает вслух:

— Д-о-б-р-о-п-о-ж-а-л-о-в-а-т-ь.

— Вне всякого сомнения, не это главное, что они хотели сказать!

— Ч-т-о-в-ы-п-о-т-о-п-и-л-и.

— Это они к вам обращаются, — говорит командир, поворачиваясь к Бремеру, который предпочел остаться внизу, внутри рубки, и теперь кажется каким-то съежившимся по сравнению с нами здесь, наверху.

Бремер беспомощно взирает на нас.

— Трепло, — замечает второй вахтенный офицер, не отрывая взгляд от разминировщика, — Понятно, что сейчас они передадут нам рождественские поздравления!

— К черту все это! — наконец заявляет Старик, — Мы просто ответим на вопрос, заданный нам. Живо, передайте им: «Два жирных транспорта».

Защелкал ключ ратьера. После паузы в несколько секунд приходит ответ: «С-е-р-д-е-ч-н-ы-е-п-о-з-д-р-а-в-л-е-н-и-я».

Старик гримасничает и закусывает нижнюю губу.

— Как полагаете, стоит нам объясниться сейчас? — задает он вопрос штурману.

— Пусть все идет, как идет, господин каплей. Они скоро сами заметят, кого ведут за собой!

Если только они там смотрят в бинокль глазами, а не чем-то еще, то давно уже должны были заметить моряков на нашей верхней палубе. Для подводного флота несвойственен камуфляж такого рода. И резиновые плотики, которые наш Первый номер так аккуратно сложил вместе, едва ли можно считать обычной принадлежностью верхней палубы подлодки, которая возвращается из похода. Они должны понять, что с нами что-то случилось. И что это может начаться снова в любой момент. Томми вернутся. Они не дадут нам безнаказанно уйти.